Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Современная социальная психология: теоретические подходы и прикладные исследования 2010 №02 [DOC] - файл 2010-2.doc


Современная социальная психология: теоретические подходы и прикладные исследования 2010 №02 [DOC]
скачать (819.1 kb.)

Доступные файлы (2):

2010-2.doc3506kb.11.06.2011 23:39скачать
Содержание.doc49kb.11.06.2011 15:59скачать

содержание
Загрузка...

2010-2.doc

1   2   3   4   5   6
Реклама MarketGid:
Загрузка...

Литература

  1. Андреева, Г. M. Психология социального познания / Г. М. Андреева. — М. : Ас­пект Пресс, 1997.

  2. ^ Келли, Дж. Процесс каузальной атрибуции / Дж. Келли // Современная зару­бежная социальная психология : Тексты. — М., 1984.

  3. Biocca, F. Television and Political Advertising / F. Biocca // Psychological Proces­ses. -N. J., 1991.-Vol. 1.




  1. Moscovici, S. Introduction a la psychologie social / S. Moscovici. — Paris, 1972.

  2. Moscovici, S. Sur les representation sociales / S. Moscovici. — Paris, 1979.

6. Price, V. Public Opinion Processes /V. Price, D. F. Roberts. — N. J.: Lawrence Erlba-
um Associates, 1997.

Современная социальная психология:

теоретические подходы и прикладные исследования 2010, № 2 (7)

^ ВОПРОСЫ СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ


Е. П. Белинская, Н. А. Шестакова

Личностные и социально-психологические факторы ониомании (шопоголизма) как вида потребительского поведения

В статье рассматривается эмпирическая взаимосвязь специфической формы по­требительского поведения (ониомании, или шопоголизма) с такими личностными диспозициями, как особенности самоотношения, склонность к девиантному пове­дению, потребность в новых ощущениях, а также со спецификой межличностных от­ношений и потребительских установок.

^ Ключевые слова: потребительское поведение, ониомания (шопоголизм), межлич­ностные отношения, самоотношение, потребность в новых ощущениях, девиантное поведение, потребительские установки.

Закономерности потребительского поведения, несмотря на всю его очевидную фактурность, «выпуклость» для обыденного восприятия и познания, до сих пор относятся к малоизученным сферам социальной психологии. Как нередко справедливо отмечается, в определенной сте­пени это вызвано включенностью процессов потребления в общий кон­текст социального поведения человека, что, в свою очередь, задает неми­нуемую вариативность мотивов, установок, личностных смыслов по­требления, которое оказывается «вписано» в целостную картину пред­ставлений человека о себе и о социальном мире (см., напр.: [1; 8]). Вэтом смысле собственно психологический анализ феноменологии потребите­льского поведения нередко бывает затруднен наличием многообразия данных факторов, что обусловливает определенную популярность чисто маркетинговых исследований, которые имеют возможность пренебречь всей гаммой психологических причин потребления, сводя их к объек­тивной необходимости во внешнем благе. При этом ситуация изобилия и объективного избытка данных благ рассматривается подобным образом ориентированными исследованиями преимущественно как проблема производителя (например, как задающая для него необходимость поиска все более и более изощренных рекламных ходов), а не потребителя, не­редко оказывающегося в ситуации множественного и трудно реализуе­мого выбора. Иными словами, исследования потребления сегодня из всего разнообразия его личностных и социально-психологических де­терминантов в значительной степени обращены лишь к изучению моти­вации данного вида социального поведения, оперируя при этом, как правило, среднестатистическими данными по большим выборкам — именно «прикладная направленность изучения потребительского пове­дения ставит массовую статистику выше индивидуального подхода» [8].

В еще большей степени отмеченная тенденция характерна для изу­чения специфических и нередко близких к девиантности форм потре­бительского поведения. Прежде всего, несмотря на очевидную вариа­тивность возможных форм потребления, их детальный феноменоло­гический анализ практически отсутствует в специальной литературе [2; 3; 6]. Более того, в настоящее время практически отсутствует науч­ное осмысление чрезмерных, очевидно «выпадающих» за рамки нор­мативности форм потребления. В контексте отмеченной выше тен­денции это понятно — для озабоченного сбытом своей продукции производителя потребляющий человек (пусть чрезмерно по сравне­нию со среднестатистической «нормой») не является проблемой, его коммерческий интерес сосредоточен на человеке не-потребляющем. В итоге описание специфических форм потребительского поведения (в частности, ониомании, или шопоголизма) сегодня можно скорее найти в информационных источниках, ориентированных на массово­го читателя, нежели в научных разработках. Между тем детальный анализ личностных и социально-психологических детерминантов та­ких форм потребления представляется актуальным не только с науч­ной, но и с прикладной точки зрения, и вот почему. Стремительность современных социальных изменений, превращение повседневной бытийности в калейдоскоп быстро меняющихся ситуаций неизбежно предъявляют повышенные требования к адаптивному потенциалу че­ловека, и в этой связи вопрос о том, чем в психологическом плане яв­ляется его попытка «присвоить», инкорпорировать путем потребле­ния (т. е. очевидно самым простым способом) часть этой быстро исче­зающей действительности, является вопросом достаточно принципи­альным. Что есть неумеренное потребление: неминуемая защитная реакция человека на «хищные вещи века», количество которых не­мыслимым образом превышает возможности их непосредственного использования, или же вариант девиантного поведения, вызванного особенностями индивидуального пути социализации? Каковы воз­можные грани культурологического и психологического анализа дан­ного феномена? В какой степени, реализуя удовлетворение желания, человек оказывается психологически благополучен, ведь любое жела­ние по определению амбивалентно? Не претендуя на исчерпывающий ответ, мы сосредоточили свое внимание на эмпирическом изучении личностных и социально-психологических детерминантов такой спе­цифической формы потребительского поведения, как ониомания, чаще называемая шопоголизмом1.

Следует сразу отметить, что даже в средствах массовой информа­ции феномен шопоголизма начали обсуждать лишь в последнее деся­тилетие. Рожденный американским «обществом потребления», он стремительно распространяется в США и Европе, и первые отголоски его дошли уже и до нашей страны. Все более и более подвергаясь ин­тенсивному воздействию повсеместно пропагандируемых, порой противоречивых, однако достаточно широко распространенных куль­турных стереотипов успешности, счастливой жизни и гармоничности, захлебываясь в обилии навязываемых средствами массовой информа­ции ценностей, люди подчас теряют контроль над своим потребитель­ским поведением. Характерно, что психология до сих пор официально не признала шопоголизм в качестве некоторого отклонения от нормы поведения, а психологические исследования на эту тему достаточно малочисленны и разрозненны, в то время как практический запрос на решение данной проблемы становится все более и более актуальным.

Нам представляется правомерным рассмотрение взаимосвязи дан­ного феномена с такими результирующими процесса социализации личности, как особенности стратегий межличностных отношений, особенности самоотношения, а также принятие социальных норм и правил. Еще одна плоскость, в которой мы рассматриваем феномен ониомании, берет свое логическое начало из исследований, посвя­щенных проблеме поиска и ожиданий новых ощущений, согласно ко­торым ожидание новизны сопровождается на физиологическом уров­не ощущением удовольствия. Мы же ставили перед собой задачу про­верить, играет ли это удовольствие принципиальную роль в развитии такой крайней, малоуправляемой формы потребительского поведе­ния, как шопоголизм. Наконец, третий фокус нашего внимания со­стоял в более детальном рассмотрении самой феноменологии шопо­голизма, в том числе в контексте финансового самосознания человека в целом, его отношения к деньгам.

Гипотезами проведенного эмпирического исследования выступа­ли следующие положения:

1. Для лиц, склонных к шопоголизму, характерны сложности в облас­ти межличностных отношений.

1 От греческих onios для продажи, mania безумие, непреодолимое желание что-либо покупать, не обращая внимания на объективную необходимость покупки и ее возможные последствия.

  1. Для лиц, склонных к шопоголизму, характерно выраженное стрем­ление к новым ощущениям.

  2. Склонность человека к шопоголизму взаимосвязана с особенно­стями его отношения к деньгам в целом.

  3. Для лиц, склонных к шопоголизму, характерно расточительство (как противоположный полюс скупости) и не характерен рачи­тельный контроль.

  4. Склонность человека к шопоголизму взаимосвязана с особенно­стями его самоотношения.

  5. Для лиц, склонных к шопоголизму, характерна также склонность к отклоняющемуся поведению.

Так как понятие шопоголизма является достаточно новым и прак­тически не изученным в психологической науке, изначально нам при­шлось констатировать отсутствие инструментов для его измерения, что породило необходимость попытки создания собственного опрос­ника. Для этого на предварительном этапе исследования была создана методика шкального типа, направленная на выявление трех условных сфер шопоголизма — эмоциональной (вопросы этого блока были на­правлены на выяснение того, какие эмоции испытывает человек до, во время и после посещения магазинов); поведенческой (эти вопросы были направлены на выявление конкретных поступков в сфере по­требления) и социально-когнитивной (данные вопросы определяли, как субъект понимает и оценивает реакцию окружающих на особен­ности его потребительского поведения). Психометрическая проверка опросника проводилась на выборке в 63 человека (все респонденты — женщины, проживающие в крупных городах) и включала в себя изме­рение критериальной валидности, согласованности, устойчивости и репрезентативности.

В итоге для проверки выдвинутых гипотез использовались следую­щие методики:

  1. авторская методика на выявление степени выраженности ониомании;

  2. опросник «Изучение межличностных отношений» (В. Шутц, 1958);

  3. методика «Поиск новых ощущений» (М. Цукерман, 1964);

  4. опросник «Шкала отношения к деньгам» (А. Фернхэм, 1984);

  5. методика «Тест-опросник самоотношения» (В. В. Столин, С. Р. Пантелеев, 1985);

  6. методика «Определение склонности к отклоняющемуся поведе­нию» (А. Н. Орел, 1999);

Выборку исследования сформировали 98 респондентов в возрасте от 18 до 72 лет; женщины, постоянно проживающие в крупных горо­дах (Москва, Санкт-Петербург, Киев). Характеристики выборки обу­словлены тем, что первичное исследование шопоголизма, на наш взгляд, имеет смысл проводить именно на аудитории, наиболее под­верженной опасности его возникновения: как показывают исследова­ния [11; 14], до 90 % шопоголиков — это именно женщины, а прожи­вание в мегаполисах предоставляет возможность (и как следствие, со­блазн) регулярного посещения большого количества разнообразных магазинов. Выборка была уравнена по показателям материальной обеспеченности (согласно субъективным оценкам респондентов).

На математическом уровне проверка всех шести гипотез предпола­гает подтверждение или опровержение факта наличия значимой по­ложительной корреляции между результатами опросника на шопого-лизм и опросника на соответствующий личностный и социально-пси­хологический фактор. Для достижения этой цели мы первоначально собирались воспользоваться таким инструментом, как фи-коэффи-циент Гилфорда, однако, уверившись в близости распределения по на­шей выборке к нормальному, решили использовать коэффициент корреляции Пирсона, значимость которого определяли через г-крите-рий Стьюдента.

Согласно полученным данным значимая корреляция не наблюда­ется ни с одной из шкал опросника на межличностные отношения; нет также связи шопоголизма и со склонностью к поиску новых ощу­щений. Что касается отношения к деньгам, ониомания значимо кор­релирует с такими конструктами, как признание власти денег, расто­чительство, а также обратной зависимостью связана с финансовой тревожностью и рачительным контролем. В области самоотношения значимая отрицательная корреляция наблюдается между шопоголиз-мом и шкалой самоуважения, а также, что интересно, между шопого-лизмом и субшкалой самопонимания, при том что связь с интеграль­ным самоотношением незначима. Особенно же интересные данные мы наблюдаем в отношении методики на определение склонности к отклоняющемуся поведению: здесь выявлена значимая корреляция со всеми семью рабочими шкалами, причем со шкалами склонности к нарушению норм и правил, склонности к аддиктивному поведению, склонности к самоповреждающему и саморазрушающему поведению, склонности к агрессии и насилию и склонности к делинквентному по­ведению связь прямая, а со шкалой принятия женской социальной роли — обратная. Также значимая положительная корреляция наблю­дается со шкалой волевого контроля эмоциональных реакций, одна­ко, вопреки первому впечатлению, в этом нет ничего удивительного, т. к. данная шкала носит обратный характер — высокие показатели по ней свидетельствуют о низком волевом контроле, и наоборот.

Итак, начать обсуждение и интерпретацию результатов имеет смысл с отсутствия значимой взаимосвязи шопоголизма с особенно­стями межличностных отношений. Тем самым предположение отно­сительно компенсаторной природы неконтролируемого потребитель-

3. Заказ № 6363.

ского поведения не подтвердилось: ни потребность включения, ни по­требность контроля, ни потребность межличностного аффекта не свя­заны значимо с феноменом шопоголизма. Иными словами, согласно этим результатам нет оснований рассматривать шопоголизм как заме­щающее поведение при коммуникативной неуспешности. Заметим, что эти данные находятся в противоречии с представленными на на­стоящий момент в литературе трактовками (преимущественно психо­аналитического характера) феномена шопоголизма как компенсатор­ного поведения в силу определенной депривации эмоционально близ­ких и доверительных межличностных отношений раннего детства. Тем не менее мы склонны объяснить отсутствие подобной взаимосвя­зи характером выбранного для анализа межличностных отношений инструментария: будучи ориентирован на выявление достаточно об­щих закономерностей межличностного общения и взаимодействия, опросник В. Шутца, скорее всего, оказался «несоразмерен» такой ло­кальной форме потребительского поведения, как шопоголизм.

Еще одна неподтвердившаяся гипотеза нашего исследования со­стояла в предположении, что для лиц, склонных к шопоголизму, ха­рактерно выраженное стремление к новым ощущениям. Для ее про­верки мы использовали методику Цукермана, которая не показала значимой корреляции с результатами опросника на шопоголизм. Иными словами, мы можем констатировать принципиальную несво­димость похода по магазинам к получению новых ощущений. Новиз­на вещей, которые приобретаются человеком в результате шоппинга, не подменяет собой новизны модели поведения или полученного че­ловеком опыта. Таким образом, не отрицая того, что от предвкушения обладания новым (пусть и не особо нужным) материальным благом человек получает удовольствие, мы констатируем, что новым ощуще­нием это удовольствие для него не является, т. е. поход по магазинам для шопоголика можно сравнить с вкусным обедом для гурмана или игровым автоматом для страдающего игровой зависимостью. Это ти­пичная, проверенная схема получения удовольствия, умозрительно связанная скорее с ригидностью (неспособностью найти новый ис­точник положительных эмоций, несмотря на осознание того, что при­вычный источник более неприемлем), нежели со стремлением к но­вым ощущениям.

Дальнейшее направление нашего анализа лежало в области отно­шения к деньгам как личностного фактора шопоголизма. Использо­ванная нами шкала отношения к деньгам Фэрнхема выявляет аттитю-ды, представления и отношения, т. е. как раз личностные факторы по­требителя. Эмпирически были выявлены следующие особенности: ониомания имеет прямую связь с признанием человеком власти денег и обратную — с финансовой тревожностью и рачительным контролем. Таким образом, подтвердилась как гипотеза о том, что склонность личности к шопоголизму взаимосвязана с особенностями ее отноше­ния к деньгам, так и о том, что для лиц, склонных к шопоголизму, ха­рактерно расточительство (как противоположный полюс скупости) и не характерен рачительный контроль. Это подтверждает наши пред­положения о том, что чем спокойнее человек относится к деньгам как таковым в их физическом проявлении (финансовая тревожность), чем меньше склонен «трястись над каждым центом» и постоянно контро­лировать все — даже совсем незначительные — траты (рачительный контроль), тем проще ему расставаться с деньгами «во имя чего-то». И именно признание власти денег (т. е., по сути, социальной ипостаси процесса потребления, во всей его символической и самопрезентаци­онной наглядности) формирует это «во имя»: человек легко расстается с ничего самостоятельно не значащими для него деньгами, с «бумаж­ками», чтобы посредством потребляемых товаров иметь «власть»: определенный статус, принадлежность (или иллюзию принадлежно­сти) к определенной социальной группе. И чем больше вера в эту власть и пренебрежение непосредственно финансами, тем более ин­дивид склонен к поведению, характерному для шопоголиков — очень активному потреблению подчас неприемлемо дорогих товаров даже при крайней плачевности собственного финансового положения.

Четвертым пунктом в нашем исследовании стало рассмотрение взаимосвязи ониомании с особенностями самоотношения. Для этого мы использовали «Тест-опросник самоотношения» В. В. Столина и С. Р. Пантелеева, построенный в соответствии с разработанной В. В. Столиным иерархической моделью структуры самоотношения. Данная версия опросника позволяет выявить три уровня самоотноше­ния, отличающихся по степени обобщенности:

  1. глобальное самоотношение;

  2. самоотношение, дифференцированное по самоуважению, аут-симпатии, самоинтересу и ожиданиям отношения к себе;

  3. уровень конкретных действий (готовностей к ним) в отноше­нии к своему «Я».

В этом плане была выявлена взаимосвязь шопоголизма с самоува­жением (второй уровень) и самопониманием (третий уровень; услов­но входит в состав самоуважения) при отсутствии значимой корреля­ции с глобальным самоотношением. Иными словами, оказалось, что не важно, насколько человек в целом относится к себе хорошо или плохо, но если он недостаточно уважает себя (даже относясь к себе в целом положительно, с симпатией, интересом), то он с большой долей вероятности постарается компенсировать это активным потреблени­ем. При этом характерно отсутствие значимой корреляции со шкалой отношения других — иными словами, получилось, что человек стре­мится потреблять не столько социально-желательные товары, чтобы

3*

понравиться другим, сколько товары, соответствующие его личност­ным ценностям и представлениям, чтобы понравиться себе самому, а точнее, чтобы заслужить уважение себя же самого. И при этом особен­но интересно то, что данная взаимосвязь сопровождается недостат­ком самопонимания, т. е. когда человек не понимает, что же в нем не так, но при этом чувствует, что уважения он не заслуживает. Или же, если рассмотреть обратную сторону этого явления, то человек, превы­шающий допустимые, социально приемлемые нормы потребления, не чувствует себя заслуживающим уважения, а главное, не понимает, что не так, почему он не может остановиться и нужно ли ему вообще останавливаться. В целом эта ситуация абсолютно не противоречива, ибо, как отмечается в некоторых источниках, феноменологически ониомания представляет собой замкнутый круг, где психологическое следствие неразумных трат нередко может стать причиной новых по­купок [6].

Подобное «самоподкрепление» в ходе того или иного поведения нередко рассматривается как один из признаков формирования пове­денческой зависимости, определенной девиации. Именно на выявле­ние правомерности рассмотрения шопоголизма как аддиктивной формы поведения направлена последняя, пятая часть нашего иссле­дования. Женский вариант опросника А. Н. Орел содержит семь со­держательных, рабочих шкал, причем пять из них (шкалы склонности к нарушению норм и правил, склонности к аддиктивному поведению, склонности к самоповреждающему и саморазрушающему поведению, склонности к агрессии и насилию и склонности к делинквентному по­ведению) прямые, а две (шкала принятия женской социальной роли и шкала волевого контроля эмоциональных реакций) — обратные. Полученные эмпирические результаты не вызывают особенных со­мнений при их интерпретации, т. к. знаки полученных значимых кор­реляций совпадают с направлениями шкал — для лиц, склонных к шо-поголизму, характерна также и склонность к отклоняющемуся поведе­нию во всех измеряемых данным опросником вариантах. Это свиде­тельствует о том, что рассмотрение шопоголизма в качестве аддикции представляется правомерным, т. к. люди, склонные к шопоголизму, склонны и к другим аддикциям. Иными словами, обладают той ком­бинацией личностных факторов, установок и предрасположенностей, которая наиболее благоприятна для формирования аддиктивного по­ведения; и именно у них активное потребление с большой вероят­ностью переходит в форму поведенческой зависимости, в саморазру­шение, в социально неприемлемое поведение.

Несколько отвлекаясь от конкретных результатов исследования, поставим еще один немаловажный вопрос, а именно: насколько вооб­ще применимо говорить о феномене шопоголизма для нашей страны? Правомерно ли перенесение его на современную российскую дейст­вительность? Если обратиться еще раз к процессуальной стороне неу­меренного потребления, то в целом внешний «рисунок» поведения примерно следующий: человек изначально не собирается совершать тот или иной объем покупок (например, по причине отсутствия де­нег), однако заходит в магазин и все равно совершает его. В Америке это технически просто в силу широкого распространения кредитных карт: отсутствие денег никоим образом не помешает человеку совер­шить покупку (до тех пор, пока карту не заблокируют за неуплату). В российском же обществе культура кредитных карт практически от­сутствует, так что если человек без должного количества денег прихо­дит в магазин, он не может совершить многочисленные или дорого­стоящие покупки. Для этого необходима другая активность (напри­мер, поиск кредита и т.п.). Это сильно затрудняет спонтанное совер­шение «лишних» покупок и потенциально меняет множество важных составляющих ситуации (к примеру, если в американской модели шо­поголизма можно было бы предположить его корреляцию с полезави-симостью, то в российской действительности логичность ее вызывает большие сомнения и т.п.). В связи с этим и возникает вопрос: а есть ли шопоголизм как таковой в России, или в силу определенных культур­ных стереотипов в нашей стране словом «шопоголизм» принято назы­вать просто активное потребительское поведение, в том числе за счет сдвинутых представлений относительно «нормального» объема по­требления? И с этой точки зрения, конечно, было бы интересно сопо­ставить феноменологию шопоголизма российского и западного по­требителя.

Таким образом, по результатам проведенного исследования можно сделать следующие выводы:

  1. шопоголизм не связан значимо с особенностями межличностных отношений (согласно методике В. Шутца), что можно объяснить чересчур общим контекстом рассмотрения межличностных отно­шений в выбранной методике при относительной локальности воз­можных социальных функций шопоголизма;

  2. шопоголизм не связан значимо со шкалой поиска новых ощуще­ний, что можно интерпретировать с точки зрения того, что шоппинг для шопоголика является привычной и типичной схемой получения удовольствия, не подразумевая получения какого-либо принципи­ально нового опыта;

  3. шопоголизм связан с признанием власти денег, а также обратно свя­зан с финансовой тревожностью и рачительным контролем, что можно рассматривать как своеобразный детерминирующий комп­лекс феноменологии ониомании;

  4. шопоголизм значимо обратно связан с самоуважением и самопони­манием при отсутствии значимой связи с интегральным самоотно­шением. Это можно рассматривать и в качестве детерминанта, и в качестве последствия соответствующего поведения и интерпрети­ровать в рамках аддиктивной природы феномена ониомании; ♦ склонность к шопоголизму связана значимо со всеми проявления­ми склонности к отклоняющемуся поведению, что можно интерп­ретировать как подтверждение правомерности рассмотрения онио­мании как аддиктивной формы потребительского поведения.

The article examines an empirical interrelation of the specific form of consumer behavi­or (oniomania, shopomania) with such personal dispositions as features of the self-relation, propensity to a deviant behavior, requirement for new sensations and also with specificity of interpersonal relations and consumer sets.

Keywords: consumer behavior, oniomania (shopomania), interpersonal relations, self-relation, requirement for new sensations, deviant behavior, consumer sets.

Литература

1. Бодрийяр, Ж. Система вещей / Ж. Бодрийяр. — М., 2006.

2. Дулькин, А. В. Психология потребительской мотивации / А. В. Дулькин. — М.,
2006.

  1. Ильин, В. И. Поведение потребителей / В. И. Ильин. — СПб., 2000.

  2. Котлер, Ф. Маркетинг и менеджмент / Ф. Котлер. — СПб., 2003.

  3. Кумбер, С. Брендинг / С. Кумбер. — М., 2004.

6. Лунт, П. Психологические подходы к потреблению: вчера, сегодня, завтра /
П. Лунт // Иностранная психология. — 1997. — № 9.

1 .Малахов, С. В. Деньги и экономическая психология / С. В. Малахов // Деньги и кредит. — 1992. — № 1.

  1. Мельникова, О. Т. Потребительское поведение: теория и действительность / О. Т. Мельникова, Ю. Э. Ширков, Т. В. Фоломеева // Социальная психология в со­временном мире / под ред. Г. М. Андреевой, А. И. Донцова. — М., 2002.

  2. Фенько, А.Б. Проблема денег в зарубежных психологических исследованиях / А. Б. Фенько // Психол. журн. — 2000. — № 1.




  1. Эйнджел, Д. Поведение потребителей / Д. Эйнджел, Р. Блекуэлл, П. Мини-ард. - СПб., 1999.

  2. Belk, R. The sacred meaning of money / R. Belk, M. Wallendorf //J. of Economic psychology. — 1990. — № 11.

  3. Furnham, A. Many sides of the coin: the psychology of money usage / A. Furnham // Personality and individual differences. — 1984. — № 5.

  4. Goldberg, H. Money Madness : The Psychology of Saving, Spending, Loving and Hunting Money / H. Goldberg, R. Lewis. — London : Springwood, 1978.

  5. Lea, S. Psychological factors in consumer debt: money management, economic so­cialization, and credit use / S. Lea, P. Webley, C. Walker // J. of Economic Psychology. — 1995. -№ 16.

А. В. Кузнецова

Культурно-психологические детерминанты формирования стереотипов: особенности авто- и гетеростереотипов о русских

В данной статье рассматриваются проблемы изучения этнических стереотипов. Особое внимание уделено исследованию эстонского психолога А. Реало, посвящен­ному этническим стереотипам о русских, а также автостереотипам у жителей грани­чащих с Россией государств. Наиболее полно раскрываются социально-психологи­ческие детерминанты формирования этнических стереотипов, проводится эффек­тивное сравнение содержания стереотипов с самоописаниями представителей стере-отипизируемых групп.

^ Ключевые слова: этнический стереотип, национальный характер, ингруппа, аут-группа, личностные особенности.

Для нашего государства многонациональность в совокупности с неоднозначной позицией на международной арене всегда обеспечи­вала актуальность проблемы межгрупповых и межнациональных от­ношений, а также возникающих на их основе стереотипов. Хрониче­ское обострение межнациональных конфликтов внутри нашего госу­дарства, протекающее в настоящее время на фоне экономического и социального кризисов, угрожающий рост ксенофобии среди титуль­ной нации в отношении национальных меньшинств делают этничес­кие стереотипы не просто актуальным для исследования, но и требую­щим изучения предметом. Возможно, именно этническим стерео­типам, в большей степени, чем каким бы то ни было другим, уделяется внимание исследователей в русле социальной психологии и смежных наук.

Нельзя не отметить, что предмет стереотипов вообще и этнических стереотипов в частности является изученным с точки зрения многих аспектов, но, тем не менее, ряд принципиальных вопросов не находят окончательного ответа [3]. Является ли содержание стереотипов при­чиной или следствием имеющихся межгрупповых отношений? Можно ли считать необъективность неотъемлемой характеристикой стереотипов, сближая их с предрассудками, или возможно признать стереотипы как форму экономного рационального познания социаль­ной действительности? Чьи особенности в большей мере влияют на формирование стереотипа — представителя стереотипизирующей или стереотипизируемой группы? Ответы на эти вопросы неокончательны и неоднозначны, особенно при сравнении отечественных и зарубеж­ных исследований.

Анализируя существующую литературу по рассматриваемой проб­лематике, можно поделить исследования стереотипов вообще и стере­отипов национального характера в частности, на несколько основных научно-исследовательских направлений. Прежде всего, внимание ис­следователей привлекает содержание стереотипов, степень соответст­вия этого содержания действительности и отличия содержания стере­отипов в различных социальных группах, а также факторы, обуслов­ливающие эти отличия. Другую группу исследований можно обозна­чить через их центрирование на вопросе структурных особенностей стереотипов, динамики их развития, функций, механизмов формиро­вания. Третье направление касается методологических проблем изу­чения стереотипов и связано с поиском методов, позволяющих наи­более адекватно зафиксировать содержание общественного дискурса. Именно недостаточная методическая вооруженность социальных психологов, по существующему мнению, является причиной того, что многие связанные со стереотипами исследовательские проблемы до сих пор не получили удовлетворительного решения [4].

Стереотипы о русских исследовались неоднократно, как в нашей стране, так и за рубежом. По понятным причинам собственной заин­тересованности исследованием стереотипов о той или иной нации за­нимаются, как правило, представители этой же самой нации. Потому более интересной с содержательной, интерпретационной точки зре­ния, а также с точки зрения большей беспристрастности становится работа ученых, не принадлежащих к стереотипизируемой группе. В данной статье мы предлагаем ознакомиться с исследованием, про­веденным в 2003—2008 гг. под руководством эстонского психолога А. Реало [8]. Данное исследование посвящено изучению стереотипов о русских и автостереотипов у жителей сразу нескольких граничащих с Россией стран — Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Польши и Бе­ларуси. Отметим, что в данной сфере проведение лонгитюдных иссле­дований является достаточно редким явлением в силу их трудоемко­сти, но при этом весьма актуальным на сегодняшний момент с точки зрения возможности оценить изменение стереотипов в условиях вы­сокой социальной динамики. В данной работе автор изучал представ­ление у жителей разных стран о себе и о типичном русском человеке. Сравнение авто- и гетеростереотипов позволило автору рассмотреть не только их содержание, как в большинстве имеющихся исследова­ний национальных стереотипов, но и степень соответствия этого со­держания объективным качествам объекта стереотипа, а также ряд психологических характеристик подобного типа суждений, особенно­сти их формирования, искажения и стабильности. Данный подход к проблематике стереотипов является наиболее актуальным — стерео­типы могут служить значимым маркером для диагностики тех или иных социальных процессов, но при этом необходима именно оценка их динамики, временной стабильности и объективности.

Целью данного исследования было изучение того, как жители шес­ти соседних с Россией стран описывают себя и типичных русских. Основные вопросы, поднимаемые в исследовании, касались степени соответствия стереотипов о национальном характере самоописаниям представителей той или иной нации, распространенности и согласо­ванности стереотипов о русских в разных странах, связи националь­ных стереотипов с интенсивностью контактов между нациями, а так­же временной стабильности стереотипов.

В общей сложности в исследовании приняло участие 1 448 респон­дентов. Из них 1 320 — учащиеся гуманитарных колледжей (933 де­вушки, 385 юношей и 2 респондента, не указавших свой пол, средний возраст — 22,1 года) и 128 — работающие взрослые (77 женщин и 51 мужчина, средний возраст — 31,6 лет).

По просьбе исследователей респонденты описывали «типичных» представителей своей собственной нации и «типичных» русских, а также самих себя. Хотелось бы отметить, что изучение этнических стереотипов подобным образом бесспорно имеет ряд преимуществ, таких как, напри­мер, сопоставимость результатов разных выборок. Но, на наш взгляд, ис­пользование стандартизированного опросника для изучения субъектив­ных суждений привносит значительное искажение в картину результа­тов, поскольку респондент оказывается в условиях необходимости оцен­ки по регламентированным критериям. Именно поэтому использование гибких качественных методик является более типичным при изучении феноменов массового сознания, таких как стереотипы. Тем не менее данный методологический подход видится единственно возможным при изучении выборок значительного масштаба, а потому обоснованным. Подобный выбор групп респондентов автор объясняет через особые от­ношения, исторически сложившиеся между Россией и близлежащими странами. По предположению Реало, когда крупная нация играет столь выраженную доминантную роль в политической и повседневной жизни ее соседей, можно ожидать, что подобное доминирование оставит след в том представлении, которое сформируется у ее соседей о представителях этой нации и о самих себе.

Автор не отрицает, что существуют серьезные различия между ис­следуемыми странами по срокам и масштабу ежедневного контакта с русскими. Прежде всего, необходимо учитывать различия в этниче­ской составляющей различных государств. К примеру, русские состав­ляют 29 и 26 % населения Латвии и Эстонии соответственно, тогда как в Польше и Финляндии русская диаспора занимает менее 1 %. Бесспорно, контакт с русскими в той или иной стране не ограничивал­ся их долей среди населения. Поляки, к примеру, имеют долгую исто­рию торговли и туризма, принимая регулярно значительное количест­во продавцов и скупщиков, приезжающих преимущественно из Рос­сии (а также из Беларуси и с Украины). Что касается Финляндии, за 2007 г. эту страну посетили более 850 ООО русских туристов. И наконец, Беларусь, по сравнению с шестью другими странами, принявшими участие в исследовании, имеет наиболее тесные связи с Россией. Преобладание русофильной ориентации в Беларуси происходит из ортодоксальной культурной традиции, долгое время Россия являлась непосредственным культурным донором для Беларуси и играла доми­нирующую роль в становлении белорусской государственности [8].

Результаты предыдущих исследований, с которыми ведет сравне­ние автор, говорят об отсутствии связи между содержанием стереоти­пов о национальном характере и само описаниями ее представителей [9]. Тем не менее Реало предполагает, что отсутствие корреляции в данном случае связано не столько с необъективностью стереотипов, сколько скорее с использованием разных измерительных инструмен­тов для получения двух типов оценок, что привело к несопоставимо­сти результатов. В исследовании Реало для измерения представлений респондентов о типичных членах их собственной нации, о себе и о ти­пичных русских использовался один и тот же 30-шкальный опросник National Character Survey (NCS), что позволило избежать предполагае­мого искажения результатов. Данный опросник представляет собой 30 биполярных шкал, описывающих разнообразные индивидуальные психологические особенности, такие как оптимистичность/пессими-стичность, депрессия/удовлетворенность и др. Опросник разработан в рамках диспозициональных концепций Большой Пятерки и повто­ряет ее факторы (нейротизм, экстраверсия, открытость опыту, прият­ность, добросовестность).

Каждому респонденту предлагалось оценить при помощи шкал сначала представителя собственной нации (например, «Финны чаще всего...»). Затем описать типичного русского («Русские чаще всего...»), а затем самого себя («Я...»), используя те же 30 NCS-пунктов. Резуль­таты по NCS обсчитывались по пяти факторам как сумма шести соот­ветствующих подфакторов. По результатам полученных от респон­дентов оценок черт национального характера или самооценок собст­венной индивидуальности строились профили, по которым и прохо­дило сравнение.

Для проверки точности стереотипов о русских авторами использо­вались данные обзора «Личность и характер русских» (RCPS), при со­ставлении которого опрашивались учащиеся 40 университетов и кол­леджей в самой Российской Федерации [7], а также данные, собран­ные аналогичным образом уже в рамках данного исследования. Было опрошено 10 672 респондентов, средний возраст которых составил 20,7 лет (75 % из них — женщины), их попросили оценить типичных русских граждан, живущих в их регионе, по шкалам NCS.

Поскольку только в двух странах в выборку респондентов были включены взрослые, для проверки экологической валидности автор исследовал степень согласованности в ответах представителей разных возрастных групп. При сравнении суждений студентов и работающих взрослых как в Эстонии, так и в Латвии были обнаружены статистиче­ски значимые корреляции в оценках своих соотечественников и в об­разе типичного русского, что позволяет сделать вывод о распростра­ненности национальных стереотипов не только среди студенчества, но и по всей выборке.

Кроме того, в данном исследовании также проверялась временная стабильность автостереотипов в двух странах — Эстонии и Польше. При сравнении результатов 2003 и 2008 г. была обнаружена высокая степень согласованности в оценках, что подтвердило устойчивость и неизменность стереотипа о национальном характере в течение 5 лет. В течение тех 5 лет в обеих странах произошли некоторые политиче­ские и экономические события переломного характера, такие как присоединение к Европейскому союзу и НАТО в 2004 г., которое вы­звало значительные изменения в общественном мнении. Однако вос­приятие типичного эстонца или поляка осталось неизменным.

Рассмотрим результаты основной части исследования. Как было сказано выше, анализ проводился путем сравнения профилей, отра­жающих оценку респондентами особенностей национального харак­тера и собственного самоописания. Как отмечает автор, общей осо­бенностью национальных стереотипов у большинства испытуемых является оценка типичного соотечественника как более невротизиро-ванного и менее экстравертного, по сравнению с самооценкой рес­пондентом самого себя.

Насколько похожи профили автостереотипов с профилями типич­ного русского в этих же странах? Положительная корреляция была об­наружена только на польской выборке, во всех других странах респон­денты отмечали существенное отличие между типичными представи­телями своего государства и типичными русскими. Так, в Эстонии (обе выборки — и студенты, и взрослые), Латвии, Финляндии респон­денты описали свою нацию как зеркальное отображение русских (или наоборот: они описали типичного русского как зеркальное изображе­ние типичного участника их собственной нации), возможно, для того, как предполагает автор, чтобы максимально дифференцироваться и обозначить собственную уникальную национальную специфику. Так, к примеру, эстонцы, по сравнению с русскими, описывают себя значительно более интровертированными, менее открытыми и гораз­до более добросовестными.

Одним из самых значимых достижений этого исследования, по мнению автора, было прямое сравнение содержания стереотипа с ин­дивидуальными самоописаниями. При использовании одного и того же метода для оценки и национальных стереотипов, и собственных черт индивидуальности взаимосвязь между национальными стереоти­пами и самоописаниями была положительной во всех изученных странах. Среди русских, финнов, эстонских работающих взрослых и поляков профиль личностных черт, полученный в результате само­оценки собственной личности, был сопоставим с профилем, отража­ющим восприятие респондентами их национального характера. В дру­гих четырех группах: Беларуси, Латвии, Литве и Эстонии — индивиду­альные профили и профили национального характера были подобны, но подобие не достигало статистической значимости. То есть в неко­торых странах люди склонны описывать типичного соотечественника как похожего на себя, в других же предпочитают подчеркивать разли­чие между собой и типичным жителем своей страны.

Видимо, согласованность между самоописаниями и восприятием типичного члена своей группы — переменная непостоянная, изменя­ющаяся от нации к нации. Автор предполагает, что данная особен­ность могла бы послужить основанием для создания типологии куль­тур — некоторые культуры представляются более «реалистичными», в них черты индивидуальности, приписанные типичному члену, точно отражают черты индивидуальности самих представителей этих куль­тур, в других же культурах портрет типичного члена группы не имеет ничего общего с фактическими чертами индивидуальности предста­вителей этой культуры. С нашей точки зрения, объяснение указан­ного феномена может быть и иным. Вероятно, в ряде стран быть «та­ким же, как и другие», подчеркивать свою «аналогичность» прочим соотечественникам является социально желательной нормой. Вероят­но, это свойственно странам с развитым чувством принадлежности к своей стране, гордости быть «типичным» ее жителем. В странах, где идентичность с соотечественниками носит негативный характер, вы­зывает негативные эмоции, человек предпочитает подчеркивать свое отличие от членов аутгруппы, т. е., вероятно, подобная разница в авто­стереотипах связана с особенностями групповой идентичности, с ва­лентностью оценки аутгруппы респондентом. В любом случае данные предположения являются гипотетическими и требуют дальнейшей проверки.

Отдельным пунктом в исследовании стоит упомянутая выше зада­ча выяснить, насколько точны стереотипы о другой нации, в данном случае — о русских, насколько содержание этих стереотипов одинако­во в разных странах и соотносится ли оно с мнением о себе у самих русских. Как выяснилось, несмотря на некоторое разногласие, в ис­следуемых странах существует достаточно согласованное общее пред­ставление о типичных жителях России — респонденты из разных стран одинаково считают русских высокоэкстравертированными и открытыми, но при этом низко оценивают их готовность к согласию и добросовестность. Однако с индивидуальным самоописанием рус­ских это представление практически не имеет ничего общего, только при сравнении с польскими оценками была обнаружена значимая корреляция. Другими словами, стереотипы о характере других наций оказываются менее точными, чем стереотипы о национальном харак­тере собственной нации.

Так же автор сравнивает представления о типичном русском в раз­ных странах с представлением о типичном русском у самих русских. При таком сравнении статистически значимые корреляции были об­наружены. По данным из обоих источников, типичный русский опи­сывается как эмоционально устойчивый и экстравертированный. Существует и ряд различий в оценках. Так, русские оценивают себя более открытыми опыту, более приятными и добросовестными, чем оценивают их жители других стран, где представление о русских менее благоприятное. Степень согласованности оценок, данных русскими и представителями рассматриваемых стран, различна — наибольшее значение получено для жителей Беларуси, финны и эстонцы проде­монстрировали низкую степень согласованности, в то время как жи­тели Литвы и Польши не продемонстрировали совсем.

Стоит отметить, что степень согласованности четко отображает этни­ческий состав этих шести стран. В Латвии и Беларуси, где представления о русских весьма достоверны, русскоговорящие являются большой частью населения (Латвия — 29 %, Беларусь — 12 % от общего числа на­селения, но для большинства белорусов русский язык — единственный язык, на котором они говорят). Конечно, нельзя исключить возмож­ность, что очень высокое соответствие между российским автостереоти­пом и восприятием белорусами русского национального характера явля­ется следствием того, что в обеих выборках респонденты заполняли рус­скую версию опросника. Однако автор предполагает, что вероятно высо­кая степень согласия отражает культурную и лингвистическую близость русских и белорусов, которая неоднократно подчеркивалась историками и политологами. В Литве и Польше, однако, где восприятие типичного русского не сходится с тем, как сами русские думают о своем националь­ном характере, русские составляют относительно незначительный про­цент от населения (Литва — 5 %; Польша — менее чем 1 %). Таким обра­зом, данные исследования позволяют заключить, что с увеличением опыта взаимодействия и непосредственного контакта с русскими, также как и культурная, лингвистическая и экономическая близость, стереотип о русском национальном характере становится более подобным автосте­реотипу у самих русских.

Автор отмечает, что степень согласованности между авто- и гетеро-стереотипными оценками типичного русского в данном исследова­нии была примерно на том же уровне, что и в подобном исследовании Террациано, который исследовал восприятие типичного американца в 49 культурах по во всему миру и обнаружил высокую степень соот­ветствия представлений о типичных американцах в разных странах представлениям жителей США о самих себе. В то же время существу­ют и исследования, в которых обнаружено существенное различие между ингрупповыми и аутгрупповыми суждениями о русских, что со­гласовывается с результатами данного исследования. Так, в аутгруп­повых суждениях (главным образом американцев или западноевро­пейцев) русские описываются как умеющие держать себя в руках и добросовестные (дисциплинированные, трудолюбивые, серьезные, активные), тогда как ингрупповые оценки носят скорее противопо­ложный характер: импульсивные, бездействующие, щедрые, непрактичные и очень симпатичные [10].

В исследовании Реало, напротив, русские ставят себе оценку выше среднего по добросовестности, тогда как соседи ставят им довольно низ­кую оценку по этому качеству. Причем жители соседних с Россией стран видят типичного русского несколько иным, чем в других, более далеких от России странах мира. В Эстонии и Финляндии, например, русские часто изображаются как ленивые и недостаточно добросовестные. В дру­гих соседних с Россией странах: Польше, Венгрии и Чешской Республи­ке — русские типично отмечаются как менее современные (например, следующие традициям, искренне религиозные, старомодные) и менее самоуправляемые (например, легко теряют голову, знают, как весело провести время, ленивые, сексуально активные, щедрые) по сравнению с тем, как они описываются людьми в Южной и Западной Европе или в других частях света [6].

Вероятно, по мнению автора, мы можем выделить еще один крите­рий для типологии культур: являются ли стереотипы о культурах оди­наковыми (как о США) в разных странах либо разнообразными (как, например, о России), вне зависимости оттого, совпадают ли они с са­моописаниями самих представителей рассматриваемой культуры.

Как же возникают стереотипы о национальном характере? Если они не всегда основаны на заметных чертах индивидуальности пред­ставителей нации, то должны быть какие-то другие механизмы, лежа­щие в основе их формирования. Один из них, с точки зрения Реало, проявляется в тенденции человека воспринимать себя более позитив­но, чем окружающих. Кроме того, далеко не всегда люди воспринима­ют свою собственную группу (нацию) более положительно, чем аут­группы, как было бы предсказано социальной теорией идентичности Тэшфела и Тернера. В данном исследовании в некоторых случаях мне­ния людей об их собственной нации были еще более критичными, чем мнения о соседях. Так, в рассматриваемом исследовании было уста­новлено, что практически во всех группах типичный соотечественник описывается как менее экстравертированный и менее открытый опы­ту, чем типичный русский. Латыши, литовцы и поляки также описали своего типичного соотечественника как более трудновоспитуемого и несчастного, по сравнению с тем, как они представляли себе типично­го русского.

В заключение отметим: полученные данные позволили расширить понимание механизмов конструирования национальных стереоти­пов. Стереотипы национального характера о собственной нации дей­ствительно широко распространены, устойчивы во времени и, что особенно важно, в определенной мере согласуются с самооценкой личностных черт представителями той или иной культуры, если про­водить измерение при помощи одного и того же исследовательского инструментария. Стоит отметить, что стереотипы о характере других наций оказываются гораздо менее точным, чем стереотипы о собст­венной нации: хотя у представителей этих шести наций было относи­тельно подобное восприятие российского национального характера, это восприятие не сделало его более сходным с самооценкой собст­венных личностных черт русскими.

Кроме того, стереотипы национального характера о собственной нации, как представляется, формируются под воздействием имею­щихся представлений о соседней нации, если она является доминиру­ющей (как, например, США или Россия), а также в зависимости от оценки собственных индивидуальных черт. Типичный соотечествен­ник изображается менее экстравертированным и менее эмоциональ­но устойчивым, по сравнению с оценкой собственных качеств жите­лями той же страны. Как предполагает автор, вероятно, в этом прояв­ляется особенность процесса социального сравнения, при котором люди склонны оценивать себя более позитивно, чем других, либо мы видим следствия какого-либо другого психологического процесса.

Стоит отметить, что данное исследование позволяет более полно представить картину формирования этнических авто- и гетеростерео-типов, механизмы взаимодействия социальных и психологических факторов, определяющих содержание стереотипов, а также особенно­сти стереотипов о русских в странах ближнего зарубежья. При этом исследование Реало позволяет раскрыть не только содержательный аспект этнических стереотипов, который достаточно часто становил­ся объектом исследования разных авторов и уже не является столь ак­туальным, но и те социально-психологические механизмы, которые связывают появление и функционирование стереотипов с групповы­ми процессами, феноменами идентичности и социальными процесса­ми. Нельзя не отметить несколько европеизированный стиль анализа и интерпретации данных, присущий автору. Например, необоснован­но однозначная оценка экстраверсии как позитивного качества, а ин-троверсии как негативного достаточно характерна для западного об­щества, в котором высокая коммуникабельность трактуется как залог социальной успешности. Тем не менее данная работа представляет бесспорный интерес в контексте развития и пополнения эмпириче­ского социально-психологического знания. На ее примере очевиден сложный, многофакторный характер стереотипов как феноменов массового сознания. Бесспорно, проблема соотношения субъектив­ных и объективных детерминантов содержательной стороны стерео­типа по-прежнему остается одной из самых актуальных и требующих дальнейшего исследования. Вероятно, перспективным будет сочета­ние качественного и количественного методологического подхода, что даст более полное и объективное видение содержания этнических стереотипов.

The article examines problems of ethnic stereotypes study. The special attention is given to an Estonian psychologist A.Realo's study dedicated to the ethnic stereotypes about the Russians, as well as to auto-stereotypes of the population neighbor to Russia. It fully discloses social and psychological determinants of ethnic stereotypes formation, gives an effective comparison of the stereotypes contents with self-descriptions of the stereotypified groups re­presentatives.

Keywords: ethnic stereotype, national character, in-group, out-group, personality featu­res.
1   2   3   4   5   6



Скачать файл (819.1 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации