Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Макс Вебер. Избранные произведения - файл М. Вебер Критические исследования в области логики наук о культуре.rtf


Загрузка...
Макс Вебер. Избранные произведения
скачать (743.8 kb.)

Доступные файлы (7):

М. Вебер Город.doc857kb.21.03.2004 22:06скачать
М. Вебер Критические исследования в области логики наук о культуре.rtf675kb.16.10.2001 03:43скачать
М. Вебер Наука как призвание и профессия.rtf241kb.15.08.2004 04:42скачать
М. Вебер Объективность социально-научного и социально- политического познания.rtf591kb.16.10.2001 03:43скачать
М. Вебер О некоторых категориях понимающей социологии.rtf430kb.16.10.2001 03:43скачать
М. Вебер Протестантская этика и дух капитализма.doc1363kb.15.08.2004 04:47скачать
М. Вебер Типы господства.doc103kb.28.04.2004 04:53скачать

М. Вебер Критические исследования в области логики наук о культуре.rtf

  1   2   3
Реклама MarketGid:
Загрузка...
Макс Вебер
КРИТИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ ЛОГИКИ НАУК О КУЛЬТУРЕ
I. УЯСНЕНИЕ ПОЗИЦИЙ В ПОЛЕМИКЕ С ЭДУАРДОМ МАЙЕРОМ

То обстоятельство, что один из наших ведущих исто­риков счел необходимым отдать себе и своим собратьям по специальности отчет о цели и характере своей работы, не может не пробудить интерес, выходящий за пределы специальных кругов, уже одним тем, что в данном слу­чае исследователь преступает границы частных дисцип­лин и вступает в область гносеологических проблем. Правда, это имеет и ряд отрицательных последствий. Предпосылкой плодотворного оперирования категориями логики, которая на ее современном уровне есть такая же специальная наука, как и всякая другая, является повседневная работа с ними, совершенно так же, как это делается в любой другой дисциплине. Между тем претендовать на такое постоянное занятие логическими проблемами Э. Майер, о работе которого («К теории и методологии истории». Галле, 1902) здесь идет речь, безусловно, не может и не хочет — в такой же мере, как и автор последующих строк. Следовательно, критические замечания гносеологического характера, высказанные в названной работе, можно уподобить диагнозу не врача, а самого пациента, и в качестве такового их следует по достоинству оценивать и трактовать. Специалисты в об­ласти логики и теории познания будут в ряде случаев удивлены формулировками Э. Майера, быть может, они и не найдут для себя ничего нового в этой работе, что, однако, ни в коей мере не умаляет ее значения для смежных с ней частных дисциплин1. Наиболее значи­тельные достижения в области теории познания получены в результате работы с «идеально-типически» конструиро-

[416]

ванными образами целей и путей познания в области отдельных наук и подчас так высоко парят над ними, что цм трудно невооруженным глазом узнать в этих образах самих себя. Поэтому для понимания своей сущности наукам могут быть доступнее — несмотря на несовер­шенную с гносеологической точки зрения формулировку, а в известном смысле именно поэтому — методологиче­ские истолкования, возникшие в их собственной среде. Изложение Майера в его прозрачности и доступности предоставляет специалистам в области смежных дисцип­лин возможность продолжить ряд высказанных здесь соображений и тем самым разработать определенные логические вопросы, общие для них и «историков» в уз­ком смысле слова. Такова цель настоящей работы, автор которой, отправляясь от исследования Э. Майера, сна­чала последовательно вычленяет ряд логических проб­лем, а затем переходит к рассмотрению с этой точки зре­ния новых работ по логике наук о культуре. В качестве отправного пункта здесь совершенно сознательно взяты чисто исторические проблемы, от которых лишь в про­цессе дальнейшего изложения совершается переход к социальным дисциплинам, выявляющим «правила» и «законы». В наши дни неоднократно делалась попыт­ка защитить своеобразие социальных наук посредством установления границ между ними и «естественными науками». При этом известную роль играла молчаливо принятая предпосылка, будто в задачу «истории» входит только собирание фактов или только чистое «описание»; в лучшем случае она якобы поставляет «данные», кото­рые служат строительным материалом для «подлинной» научной работы. К сожалению, и сами историки в своем стремлении обосновать своеобычность «истории» как профессии немало способствовали предубеждению, со­гласно которому «историческое» исследование есть нечто качественно иное, чем «научная» работа, так как «по­нятия» и «правила» «не представляют интереса для исто­рии». Поскольку в настоящий момент в результате дли­тельного влияния «исторической школы» и наша наука обычно строится на «историческом» фундаменте и по­скольку отношение к теории все еще, как и 25 лет тому назад, составляет нерешенную проблему, нам представ­ляется правильным прежде всего задать вопрос, что же следует понимать под «историческим» исследованием в его логическом значении, а затем рассмотреть этот воп-

[417]

рос на материале безусловно «исторической», по общему признанию, работы, в частности той, критике которой прежде всего посвящена данная статья.

Э. Майер начинает с предостережения от переоценки значения методологических штудий для исторической практики: ведь даже самые глубокие методологические знания еще никого не сделали историком, а неверные методологические положения необязательно ведут к по­рочной исторической практике — они доказывают только то, что историк неверно формулирует или толкует пра­вильные максимы своей работы. С этим предостереже­нием, по существу, можно согласиться: методология всег­да является лишь осознанием средств, оправдавших себя на практике, а тот факт, что они отчетливо осозна­ны, в такой же степени не может служить предпосылкой плодотворной работы, как знание анатомии — предпо­сылкой «правильной» ходьбы. Более того, так же как человеку, пытающемуся контролировать свою походку на основе анатомических знаний, грозит опасность спот­кнуться, подобная угроза встает и перед специалистом, пытающимся определить цель своего исследования, руководствуясь методологическими соображениями2. Непосредственно помочь историку в какой-либо части его практической деятельности — а это, конечно, также со­ставляет одно из намерений методолога — можно только тем, чтобы раз и навсегда научить его не поддаваться импонирующему влиянию философствующих дилетантов. Только в ходе выявления и решения конкретных проблем, а отнюдь не благодаря чисто гносеологическим или методо­логическим соображениям возникали науки и разрабаты­вались их методы. Важными для занятия самой наукой эти соображения становятся обычно лишь в том случае, если в результате значительных сдвигов «точек зрения», превращающих материал в объект исследования, склады­вается представление, что новые «точки зрения» влекут за собой необходимость пересмотра логических форм, в кото­рых протекала до сих пор сложившаяся научная «деятель­ность», в результате чего и возникает неуверенность уче­ного в «существе» своей работы. Нет сомнения в том, что история находится теперь именно в таком положении, и мнение Э. Майера, согласно которому методология не имеет принципиального значения для «практики», не по­мешало ему самому в настоящий момент и с полным на то основанием обратиться к методологии.

[418]

Э. Майер начинает с изложения тех теорий, авторы которых недавно предприняли попытки преобразовать историческую науку с методологических позиций, и фор­мулирует ту точку зрения, которую он хочет в первую очередь подвергнуть критике, следующим образом [с. 5 и cл.]: 1. Для истории не имеют значения и не должны быть приняты во внимание

а) «случайность»,

б) «свободное» волевое решение конкретных лиц,

в) влияние «идей» на поступки людей.

И напротив: 2. Подлинным объектом научного познания надлежит считать

а) «массовые явления» в отличие от индивидуальных действий,

б) типичное в отличие от единичного,

в) развитие «сообществ», в частности социальных «классов» или «наций», в отличие от политических дей­ствий отдельных лиц.

И наконец:

3. Поскольку историческое развитие доступно науч­ному пониманию только в рамках каузальной связи, его следует рассматривать как «закономерно» протекающий процесс, и, следовательно, подлинной целью историчес­кой работы является обнаружение «стадий развития» человеческих сообществ, которые с «типической» необхо­димостью следуют друг за другом, и включение в эти стадии всего исторического многообразия.

В дальнейшем мы временно опускаем все те момен­ты в рассуждениях Э. Майера, которые специально по­священы полемике с Лампрехтом; я позволю себе также перегруппировать аргументы Э. Майера, а некоторые из них выделить для рассмотрения в последующих разделах так, как это потребуется в зависимости от дальнейшего изложения, которое посвящено не только критике книги Э. Майера.

В своей критике неприемлемой для него точки зрения Э. Майер указывает прежде всего на важную роль, ко­торую в истории и в жизни вообще играют «свободная воля» и «случайность» — то и другое он рассматривает как «вполне устойчивые и ясные понятия».

Что касается определения случайности [с. 17 и ел.], то само собой разумеется, что Э. Майер рассматривает

[419]

это понятие не как объективное «отсутствие причины» («абсолютная» случайность в метафизическом смысле) и не как субъективную случайность, с необходимостью возникающую в каждом отдельном случае определен­ного типа (например, при игре в кости), не как абсолют­ную невозможность познания причинной обусловленности («абсолютная» случайность в гносеологическом смыс­ле)3 но как «относительную» случайность, то есть логи­ческую связь между раздельно мыслимыми совокупностя­ми причин. В целом такой подход в своей безусловно не всегда «корректной» формулировке близок тому, как это понятие еще и теперь, несмотря на известный прогресс в отдельных вопросах, принимается логиками, которые тем самым возвращаются, по существу, к учению Вин­дельбанда, изложенному в его первой работе. В основ­ном здесь правильно проводится разделение между двумя понятиями: 1) между упомянутым каузальным понятием «случайности» (так называемая «относитель­ная случайность»): «случайный» результат здесь в дан­ном случае противопоставлен тому, которого можно было «ждать» при данных каузальных компонентах события, сведенных нами к понятийному единству; «случайным» мы считаем то, что не может быть каузально выведено в соответствии с общими эмпирическими правилами из единственно принятых здесь во внимание условий, но обусловлено действием находящейся «вне» их причины [с. 17—19]; 2) отличным от него телеологическим по­нятием «случайного», которому противоположно поня­тие «сущностного» — либо потому, что здесь речь идет о предпринятом с познавательной целью образования понятия посредством исключения всех «несущественных» для познания («случайных», «индивидуальных») компо­нентов действительности, либо потому, что выносится суждение о реальных или мысленных объектах, рассмат­риваемых как «средства» для достижения «цели»; при этом релевантными «средствами» практически становят­ся лишь определенные свойства этих объектов, все остальные же — практически «безразличны» [с. 20— 21]4. Правда, формулировка (особенно на с. 20, где поясняется противоположность между событиями и «ве­щами» как таковая) оставляет желать лучшего, а тот факт, что проблема логически не вполне продумана в своих выводах, будет показан дальше при рассмотрении позиции Э. Майера в вопросе о понятии развития [см.

[420]

ниже, раздел II]. Однако то, что он утверждает, в общем удовлетворяет требованиям исторической практики. Нас здесь интересует, как на с. 28 Э. Майер возвращается к понятию случайности. «Естественные науки, — утверж­дает он, — могут... предсказать, что, если зажечь дина­мит, произойдет взрыв. Однако предсказать, произойдет ли этот взрыв и когда он произойдет в каждом отдель­ном случае, будет ли при этом ранен, убит или спасен тот или иной человек, они не могут, ибо это зависит от случайности и от свободной воли, которая им неведома, но ведома истории». Здесь прежде всего бросается в глаза тесная связь между «случайностью» и «свободной волей». Еще отчетливее эта связь выступает во втором примере Э. Майера, где речь идет о возможности «точ­но», то есть при условии, что не возникнут «помехи» (например, из-за случайного вторжения чужеродных космических тел в солнечную систему), «исчислить» сред­ствами астрономии какую-то определенную констелля­цию; при этом утверждается, что предсказать, «заметит» ли ее кто-нибудь, невозможно.

Во-первых, поскольку само «вторжение» чужеродных космических тел, по предположению Э. Майера, «не может быть исчислено», «случайность» такого рода из­вестна не только истории, но и астрономии; во-вторых, в обычных условиях очень легко «исчислить», попытается ли какой-нибудь астроном «наблюдать» за подобной кон­стелляцией и проведет ли действительно, если этому не помешает какая-либо «случайность», такое наблюде­ние. Создается впечатление, что Э. Майер, несмотря на свое строго детерминистское толкование «случайно­сти», молчаливо допускает тесное избирательное срод­ство между «случайностью» и «свободой воли», которое обусловливается специфической иррациональностью ис­тории. Остановимся на этом подробнее.

То, что Э. Майер определяет как «свободу воли», ни в коей мере не противоречит, как он полагает [с. 14], «аксиоматическому» «закону достаточного основания», который, и по его мнению, сохраняет свою безусловную значимость в сфере человеческого поведения. Противо­положность «свободы» и «необходимости» действий пре­вращается якобы в простое различие аспектов рассмот­рения: во втором случае мы видим ставшее, и оно пред­ставляется нам вместе с действительно принятым некогда решением «необходимым»; в первом случае мы рассмат-

[421]

риваем ход событий как «становление», как нечто еще не наличное, следовательно, еще не «необходимое», как одну из бесчисленных «возможностей». В аспекте ста­новления развития мы никогда не можем утверждать, что человеческое решение не могло бы оказаться иным, чем оно (впоследствии) действительно оказалось. В сфе­ре человеческих действий мы никогда не выходим за пределы «я хочу».

Однако сразу же возникает вопрос: полагает ли Э. Майер, что упомянутое рассмотрение («развитие» в стадии становления и поэтому мыслимое «свобод­ным» — «ставшее» и поэтому мыслимый «необходимым» «факт») применимо только в области человеческих мо­тиваций, следовательно, неприменимо в области «мерт­вой» природы? Поскольку он на с. 15 утверждает, что человек, «осведомленный о лицах и обстоятельствах де­ла», может со значительной степенью вероятности пред­видеть результат, решение в стадии его становления, Э. Майер, по-видимому, не принимает эту противополож­ность. Ведь подлинно точное предварительное «исчисле­ние» индивидуального события на основании данных условий и в мире «мертвой» природы связано с двумя предпосылками: 1) что речь идет только о «доступных исчислению», то есть выраженных в количественных ве­личинах компонентах данности; 2) что «все» релевант­ные для хода событий условия известны и точно изме­рены. Во всех других случаях — причем это является правилом, когда речь заходит о конкретном в своей индивидуальности событии, например о погоде в какой-либо день,—мы также не выходим за пределы вероят­ностных суждений, весьма различно градуированных по своей определенности. Если исходить из этого, то свобод­ная воля не занимает особого места в мотивации чело­веческих действий, упомянутое «я хочу» представляет собой лишь джеймсовское формальное «fiat»* сознания, что также принимают, например, самые детерминистские по своей направленности криминалисты, не нарушая по­следовательности в применении теории вменения5. Тогда «свободная воля» означала бы, что «решению», сложив­шемуся фактически на основании причин, быть может недоступных полному установлению, но выявленных в «достаточной» степени, приписывается каузальное зна-

[422]

чение, а это не станет оспаривать ни один, даже самый строгий детерминист. Если бы речь шла только об этом, то было бы совершенно непонятно, почему нас не удов­летворяет то толкование понятия иррациональности исто­рии, которое было дано при рассмотрении «случайности».

Однако при подобном толковании точки зрения Э. Майера прежде всего представляется странным, что он считает нужным подчеркнуть важное значение «сво­боды воли» в качестве «факта внутреннего опыта», в ответственности индивида за его «волевой акт». Это было бы оправданно, если бы он предполагал, что история выступает «судьей» над своими героями. Возникает воп­рос, в какой степени Э. Майер действительно занимает такую позицию. Он пишет [с. 16]: «Мы пытаемся... вы­явить мотивы, которые привели их» — например, Бисмарка в 1866 г. — «к определенным решениям, в зависи­мости от этого судим о правильности этих решений и оце­ниваем (NB!) значение людей как личностей». Исходя из этой формулировки, можно было бы предположить, что Э. Майер считает главной задачей истории выносить оце­ночные суждения о «действиях» «исторической» личности. Однако не только его отношение к «биографиям», но и его чрезвычайно меткие замечания по поводу несовпадения «собственной оценки» исторических деятелей с их кау­зальным значением [с. 50—51] заставляют нас усомнить­ся в том, что под «ценностью» личности в предшествую­щем тезисе подразумевалось или консеквентно могло иметься в виду каузальное «значение» определенных действий или определенных качеств конкретных истори­ческих деятелей (качеств, которые могут играть пози­тивную роль при вынесении определенного суждения об их исторической ценности или негативную, как, напри­мер, при оценке деятельности Фридриха Вильгельма IV). Что же касается «суждения» о «правильности» решений исторических лиц, то его также можно понимать самым различным образом: 1) либо как суждение о «ценности» цели, которая лежала в основе решения, например такой цели, как необходимость, с точки зрения немецкого пат­риота, вытеснить Австрию из пределов Германии, 2) либо как анализ этого решения в свете проблемы, было ли объявление войны Австрии или, вернее (так как история ответила на данный вопрос утвердительно), почему это решение было именно в этот момент наиболее верным средством достичь поставленной цели — объединения

[423]

Германии. Мы оставляем в стороне, различал ли отчет­ливо сам Э. Майер два указанных вопроса; в качестве аргументации исторической каузальности пригодна, оче­видно, только постановка второго вопроса. Такое «телео­логическое» по своей форме суждение об исторической ситуации в категориях «средства и цели» имеет, очевид­но, тот смысл (если оно дано не в качестве рецепта для дипломатов, а в качестве «истории»), что позволяет вы­носить суждение о каузальном историческом значении фактов, то есть устанавливать, что именно в тот момент не была «упущена» «возможность» принять данное реше­ние, так как «носители» этого решения обладали необхо­димой «душевной силой», по терминологии Э. Майера, которая позволяла им противостоять сопротивлению с различных сторон. Тем самым устанавливается, какое каузальное значение «имело» здесь названное решение, его характерологические и иные предпосылки; другими словами, в какой мере и в каком смысле наличие опреде­ленных «качеств в характере людей» являет собой мо­мент исторического «значения». Совершенно очевидно, что эти проблемы каузального сведения определенных исторических событий к действиям конкретных людей никоим образом не следует отождествлять с проблемой смысла и значения этической «ответственности».

Предложенное Э. Майером определение можно было бы истолковать в чисто «объективном» смысле каузаль­ного сведения определенных результатов к данным «ха­рактерологическим» качествам и «мотивам» действующих лиц, мотивам, которые могут быть объяснены как дан­ными качествами, так и множеством условий «среды» и конкретной ситуации. Однако нельзя не упомянуть о том, что в другом месте своей работы [с. 44, 45] Э. Май­ер определяет «исследование мотивов» как метод, имею­щий для истории «второстепенное значение»6.

Приводимое им основание, согласно которому такое исследование обычно выходит за пределы того, что может быть с уверенностью познано, и часто являет собой лишь «генетическую формулировку» действия, которое не мо­жет быть убедительно объяснено состоянием материала и поэтому просто принимается как факт, в ряде случаев справедливо, однако вряд ли может служить признаком логического отличия этого метода от часто столь же весьма сомнительных «объяснений» конкретных «внеш­них» процессов. Но как бы то ни было, данная точка

[424]

зрения в сочетании с акцентированием значения для ис­тории чисто формального момента «волевого решения» ц с приведенным выше замечанием об «ответственности» заставляет нас предположить, что в понимании Э. Май­ера этический и каузальный подход к человеческим дей­ствиям, «оценка» и «объяснение» в значительной степени сливаются. В самом деле, независимо от того, считать ли, что формулировка Виндельбанда, согласно которой идея ответственности означает абстрагирование от кау­зальности, может в достаточной степени служить пози­тивным обоснованием нормативного достоинства нрав­ственного сознания7, — эта формулировка, во всяком случае, отчетливо показывает, как царство «норм» и «ценностей», рассматриваемое с позиций каузального подхода эмпирической науки, отграничивается от послед­ней. Конечно, при вынесении суждения о том. «правиль­но» ли данное математическое положение, не имеет ни­какого значения вопрос о «психологическом» аспекте его возникновения и о том, в какой мере «математическая фантазия» в ее наивысшей потенции может быть лишь сопутствующим явлением определенной анатомической аномалии «математического мозга». Столь же мало зна­чит для суда «совести» соображение, что «мотивы» на­ших собственных действий, рассмотренные в этическом аспекте, были чисто каузально обоснованы с позиций эмпирической науки или что эстетическая ценность ка­кой-то мазни столь же детерминирована, как и роспись Сикстинской капеллы. Каузальный анализ никогда не дает оценочных суждений8, а оценочное суждение — от­нюдь не каузальное объяснение. Именно поэтому оценка какого-либо явления, например «красоты» явления при­роды, относится к иной сфере, чем его причинное объяс­нение, отсюда отнесение к «ответственности» историче­ского деятеля перед своей совестью или перед судом какого-либо бога или человека и любое другое привне­сение философской проблемы «свободы» в методику исто­рии совершенно так же лишает историю характера эмпи­рической науки, как привнесение чудес в ее причинные ряды. Это исключает, конечно, вслед за Ранке и Э. Май­ер [с. 20]: он указывает на необходимость «четко раз­делять историческое познание и религиозное мировоззре­ние». Полагаю, что лучше бы ему не следовать аргумен­тации Штаммлера, на которую он ссылается [с. 16 прим. 2], и не стирать столь же очевидную границу между исто-

[425]

рией и этикой. Какой методологической опасностью гро­зит такого рода смешение различных подходов, стано­вится ясно из следующего высказывания Э. Майера. На с. 20 он пишет: «Тем самым» — то есть посредством эмпирически данных идей свободы и ответственности — в историческом становлении дан «чисто индивидуальный момент», который никогда «не может быть сведен к фор­муле», не теряя при этом своей сущности; а далее Майер пытается иллюстрировать свою мысль громадным исто­рическим (каузальным) значением индивидуального волевого решения отдельных лиц. Эта давняя ошибка9 вызывает беспокойство именно тех, кто стремится сохра­нить логическое своеобразие истории, так как в силу названного заблуждения в область исторической науки привносятся проблемы совсем иных сфер исследования, что создает впечатление, будто предпосылкой значимости исторического метода является определенная (антидетер­министская) философская концепция.

Совершенно очевидна ошибочность мнения, согласно которому «свобода» ведения, как бы ее ни понимать, идентична «иррациональности» поведения или что по­следняя обусловлена первой. Специфические «не под­дающиеся учету» действия, равные «слепым природным силам» (но не превышающие их),—привилегия сума­сшедшего10. Напротив, наивысшую степень эмпирической свободы мы связываем именно с теми действиями, ко­торые осознаем как рациональные, то есть совершенно без физического и психического «принуждения», не под влиянием страстей, «аффектов», «случайного» омрачения ясности суждения; с теми действиями, посредством ко­торых мы преследуем ясно осознанную нами цель, при­меняя самые адекватные, в меру нашего знания, то есть в соответствии с эмпирическими правилами, средства. Если бы объектом истории были только такие, «свобод­ные» в этом понимании, то есть рациональные, действия, задача исторического исследования значительно бы упростилась: из применяемых средств можно было бы однозначно вывести цель, «мотив», «максиму» действую­щего лица, а все иррациональное, составляющее «лич­ностные» (в вегетативном смысле этого многозначного слова) моменты поведения, просто исключить. Поскольку строго телеологически совершаемые действия предпо­лагают применение эмпирических правил, которые ука­зывают, какие «средства» в наибольшей степени соот-

[426]

ветствуют достижению цели, то история была бы не чем иным, как применением этих правил11. Тот факт, что доведение людей не может быть истолковано столь ра­ционалистически, что «свобода» поведения ущемляется не только иррациональными «предрассудками», ошиб­ками в мышлении и заблуждениями в оценке фактов, но на него влияют также и «темперамент», «настроения» и «аффекты», что в поведении людей, следовательно,— в самой различной степени — обнаруживается то же «отсутствие» эмпирического «смысла», которое мы наб­людаем в явлениях природы, — все это обусловливает невозможность чисто прагматической истории. Однако поведение людей разделяет «иррациональность» такого рода с индивидуальными явлениями природы; поэтому, если историк говорит об «иррациональности» человече­ского поведения как о моменте, препятствующем истол­кованию исторических связей, то он сравнивает историко-эмпирическое поведение людей не с естественными про­цессами, а с идеалом чисто рационального поведения, то есть поведения, определяемого целью и полностью ориен­тированного в вопросе об адекватности средств.

Если в трактовке Э. Майера категорий «случайности» и «свободной воли», связанных с историческим исследо­ванием, намечается некоторая склонность привносить в историческую методику гетерогенные ей проблемы, то нельзя не констатировать, что в его трактовке историче­ской причинности также обнаруживаются несомненные противоречия. Так, на с. 40 со всей решительностью под­черкивается, что историческое исследование, двигаясь от действия к причине, всегда направлено на выявление причинных рядов. Уже это положение — в формулировке Э. Майера12 — можно оспаривать. Само по себе вполне возможно, что для данного в качестве факта или недав­но открытого исторического события в виде гипотезы формулируются последствия, которые оно могло бы иметь, и эта гипотеза затем верифицируется на основе имеющихся «фактов». Однако здесь имеется в виду, как мы покажем дальше, нечто совсем другое, а именно: недавно сформулированный принцип «телеологической зависимости», господствующий над каузальным интере­сом в истории. Более того, совершенно неверно считать, что упомянутое движение от следствия к причине свой­ственно только истории. Каузальное «объяснение» кон­кретного «явления природы» идет совершенно тем же

[427]

путем. Если на с. 14, как мы уже видели, высказывается мнение, будто ставшее является для нас просто «необ­ходимым», и только мыслимое в «становлении» высту­пает как «возможность», то на с. 40 мы читаем обратное: здесь так решительно подчеркивается специфическая проблематичность умозаключения, которое идет от след­ствия к причине, что автор приветствовал бы даже исключение из области истории самого слова «причина», а «исследование мотивов» он, как мы уже видели, вооб­ще дискредитирует.

Это противоречие можно было бы — в духе Э. Майера — устранить, предположив, что проблематичность сделанного умозаключения объясняется лишь принци­пиально ограниченными возможностями нашего позна­ния, тогда детерминированность служила бы неким иде­альным постулатом. Однако и такое решение Э. Майер решительно отвергает [с. 23], после чего следует поле­мика [с. 24 и ел.], которая также вызывает серьезные сомнения. В свое время во введении к «Истории древнего мира» Э. Майер идентифицировал отношение между «всеобщим» и «особенным» с отношением между «сво­бодой» и «необходимостью», а то и другое — с отноше­нием между «отдельным индивидом» и «целостностью» и в результате этого пришел к выводу, что «свобода», а следовательно, и «индивидуальное» господствуют в «деталях», тогда как в основных направлениях истори­ческих процессов действуют «законы» и «правила». Впро­чем, на с. 25 он решительно отвергает эту присущую и многим «современным» историкам, в корне неверную в такой формулировке точку зрения, ссылаясь при этом то на Риккерта, то на Белова. Белов подверг сомнению именно идею «закономерного развития»13 и, приводя пример Э. Майера (объединение Германии в единую на­цию представляется нам «исторической необходимостью», время же и форма этого единения в федеративное госу­дарство, состоящее из 25 членов, проистекает из «инди­видуальных, действующих в истории факторов»), задает вопрос: «Разве не могло бы все это произойти и по-другому?»

Эту критику Э. Майер полностью принимает. Однако, по моему мнению, совсем нетрудно убедиться в том, что каким бы ни было отношение к отвергнутой Беловом формулировке Э. Майера, эта критика, стремясь дока­зать слишком много, не доказывает ничего. Ведь подоб-

[428]

ный упрек был бы справедлив по отношению ко всем нам, в том числе и к самому Белову, и к Э. Майеру, поскольку мы,не раздумывая,постоянно применяем поня­тие «закономерного развития». Так, например, тот факт, что из человеческого зародыша возник или возникает человек, представляется нам действительно закономерным раз-витием, а между тем нет никакого сомнения в том, что внешние «случайные» события или «патологическое» пред­расположение могут привести и к «иному результату». Следовательно, в полемике с теоретиками «развития» речь может идти только о правильном понимании и огра­ничении логического смысла понятия «развития» — просто устранить это понятие с помощью приведенных аргумен­тов невозможно. Лучшим примером может служить сам Э. Майер. Ведь уже через две страницы [на с. 27] в примечании, где устанавливается незыблемость (?) понятия «средние века», он действует вполне в духе схемы, которая была изложена в отвергнутом им впослед­ствии «Введении»; в тексте говорится, что слово «необ­ходимо» означает в истории только то, что «вероятность» (исторического следствия из данных условий) «достигает очень высокой степени, что все развитие стремится к определенному событию». Ничего другого он ведь и не хотел сказать в своем замечании об объединении Гер­мании. Если же Майер при этом подчеркивает, что упо­мянутое событие могло бы, несмотря на все это, эвенту­ально и не произойти, то достаточно вспомнить, что он даже в астрономических исчислениях допускал возмож­ность «помех» со стороны изменивших свою траекторию космических тел. В самом деле, и в этом смысле между историческими событиями и индивидуальными явлениями природы нет разницы. Как только при объяснении явле­ний природы (подробное рассмотрение этой проблемы здесь увело бы нас слишком далеко14) речь заходит о конкретных событиях, суждение о необходимости ока­зывается отнюдь не единственной и даже не преобладаю­щей формой, в которой выступает категория причинности. Вряд ли мы ошибемся, предположив, что недоверие Э. Майера к понятию «развития» проистекает из его полемики с Ю. Вельхаузеном, в которой речь шла глав­ным образом (хотя и не только) о противоположных пониманиях следующего вопроса: надлежит ли толковать «развитие» иудаизма как некий «внутренний» процесс («эволюционно») или как следствие вмешательства

[429]

«извне» конкретных исторических судеб; в частности, например, считать ли, что настойчивое стремление пер­сидских царей утвердить силу «Закона» вызвано поли­тическими соображениями (интересами персидской политики, а не спецификой иудаизма, то есть не обу­словлено «эпигенетически»). Как бы то ни было, если на с. 46 «общее» выступает как «по существу» (?) негативная или, в более резкой формулировке, как «ли-митирующе» действующая «предпосылка», устанавли­вающая границы, «внутри которых находится бесконеч­ное число возможностей исторического развития», тогда как вопрос, какая же из этих возможностей станет «действительностью»15, зависит якобы от «высших (?) индивидуальных факторов исторической жизни», — то это отнюдь не улучшает приведенную во «Введении» формулировку. Тем самым с полной очевидностью «все­общее», то есть не «общая среда», часто неверно отож­дествляемая с «универсальным», а правило, следова­тельно, абстрактное понятие, вновь гипостазируется в качестве силы, действующей за пределами истории [с. 46]; при этом оказывается забытым тот элементар­ный факт — который в других местах Э. Майер ясно формулирует и резко подчеркивает, — что реальность присуща только конкретному, индивидуальному.

Подобная сомнительная по своей значимости фор­мулировка отношения между «общим» и «особенным» присуща отнюдь не одному Э. Майеру и отнюдь не ограничивается кругом историков его типа. Напротив, она лежит в основе популярного, разделяемого также рядом современных историков —но не Э. Майером — представления, будто для того чтобы обеспечить рацио­нальность историческому исследованию как «науке об индивидуальном», необходимо прежде всего установить «общность» в человеческом развитии, в результате чего в качестве «остатка» будут получены особенности и не подлежащие делению «тончайшие соцветия», как сказал однажды Брайзиг. Конечно, по сравнению с наивным представлением, согласно которому назначение истории состоит в том, чтобы стать «систематической наукой», такая концепция являет собой уже «сдвиг» в сторону исторической практики. Впрочем, она также еще доста­точно наивна. Попытка понять явление «Бисмарк» в его исторической значимости, получив посредством вычита­ния общих с другими людьми свойств «особенное» его

[430]

личности, могла бы служить поучительной и занятной попыткой для начинающих историков. Можно было бы предположить — конечно, при идеальной полноте мате­риала (обычная предпосылка всех логических построе­ний),—что в результате такого процесса в качестве одного из «тончайших соцветий» останется, например, отпечаток пальца Бисмарка — этот наиболее специфи­ческий признак «индивидуальности», применяемый в тех­нике уголовного расследования, потеря чего нанесла бы, следовательно, истории совершенно непоправимый урон. Если же мне возмущенно возразят, что «историческими» мы считаем только «духовные» или «психические» каче­ства и процессы, то ведь не подлежит сомнению, что исчерпывающее знание повседневной жизни Бисмарка, если бы мы им обладали, дало бы нам бесконечное множество его жизненных обстоятельств, которые именно таким образом, в таком смешении и в такой констел­ляции не встречаются ни у кого более; между тем по своей значимости подобные данные не превосходят на­званный отпечаток пальца. На возражение, согласно которому «очевидно», что наука принимает во внимание лишь исторически «значимые» компоненты жизни Бис­марка, логик мог бы ответить, что именно эта «очевид­ность» составляет для него решающую проблему, так как логика прежде всего ставит вопрос, что же является логическим признаком исторически «значимых» компо­нентов.

Тот факт, что приведенный нами пример вычитания — при абсолютной полноте материала — нельзя будет провести даже в далеком будущем, так как после вычита­ния бесконечного числа «общих свойств» всегда оста­нется такая же бесконечность других компонентов, рев­ностное вычитание которых (пусть оно даже длится вечность) ни на шаг не приблизит нас к пониманию того, какая же из этих особенностей исторически «зна­чима», — это одна сторона вопроса, которая сразу же обнаружилась при попытке применить данный метод. Другая сторона вопроса состояла бы в том, что при такого рода манипуляциях с вычитанием предполагает­ся такая абсолютная полнота знания каузальных связей явления, которая недоступна ни одной науке, даже в виде идеальной цели. В действительности каждое «сравнение» в области истории исходит прежде всего из того, что посредством отнесения к культурной «значимости» уже

[431]

проведен отбор, который, исключая необозримое мно­жество как «общих», так и «индивидуальных» компонен­тов «данного» явления, позитивно определяет цель и направленность сведения его к конкретным причинам. Одно из средств такого рода сведения — и, по моему мнению, одно из самых главных, еще далеко не в до­статочной степени используемых, — это сравнение «ана­логичных» процессов. О логическом значении данного метода будет сказано ниже.

Э. Майер не разделяет заблуждения, как показывает его замечание, приведенное на с. 48, к которому мы еще вернемся, будто индивидуальное как таковое уже являет собой объект исторического исследования; его высказы­вания о значении общего для истории, о том, что «пра­вила» и понятия — лишь «средства», «предпосылки» исторического исследования [с. 29], по существу (как будет показано в дальнейшем) логически верны. Однако его формулировка, которую мы подвергли критике выше, в логическом отношении, как уже отмечалось, сомнитель­на и близка рассмотренному здесь заблуждению.

Между тем у профессионального историка, невзирая на приведенные соображения, вероятно, все-таки сло­жится впечатление, что и в подвергшихся нашей критике указаниях Э. Майера таится зерно «истины». Это дей­ствительно едва ли не само собой разумеется, когда речь идет об изложении своих методов исследования историком такого ранга, как Э. Майер. К тому же он действительно часто очень близок к логически правиль­ным формулировкам тех верных идей, которые содер­жатся в его труде. Например, на с. 27, где он опреде­ляет стадии развития как «понятия», способные служить путеводной нитью для выявления и группирования фактов, и особенно в тех многочисленных случаях, когда он оперирует категорией «возможности». Однако логи­ческая проблема здесь только ставится: необходимо было решить вопрос, как совершается членение истори­ческого материала с помощью понятия развития и в чем состоит логический смысл «категории возможности» и характер ее использования для формирования историче­ской связи. Поскольку Э. Майер этого не сделал, он, «чувствуя», какова действительная роль «правил» в исто­рическом познании, не смог, как мне представляется, дать этому адекватную формулировку. Эта попытка будет сделана во втором разделе нашего исследования.

[432]

Здесь же мы (после необходимых, по существу нега­тивных замечаний по поводу методологических формули­ровок Э. Майера) обратимся прежде всего к рассмотре­нию изложенных во втором (с. 35—54] и третьем (с. 54—56] разделе его работы соображений по проб­леме, что же такое «объект» исторического исследова­ния — вопрос, которого мы уже коснулись выше.

Данный вопрос можно вслед за Э. Майером сфор­мулировать и по-другому: «Какие из известных нам событий "историчны"?» На это Э. Майер сначала в са­мой общей форме отвечает следующим образом: «Исто­рично то, что оказывает воздействие и оказывало его в прошлом». Следовательно, то, что в конкретной инди­видуальной связи значительно в каузальном аспекте, есть «историческое». Оставляя в стороне все другие возникающие здесь вопросы, мы считаем нужным прежде всего установить, что Э. Майер [на с. 37] отказывается от понятия, к которому он пришел на предыдущей странице.

Ему совершенно ясно, что, «даже если ограничиться тем, что оказывает воздействие» (по его терминологии), число единичных событий останется бесконечным. Чем же руководствуется историк, с полным основанием спра­шивает он, «при отборе фактов»? Ответ гласит: «исто­рическим интересом». Однако для этого интереса, про­должает Э. Майер после нескольких замечаний, которые будут рассмотрены ниже, нет «абсолютной нормы», и поясняет затем свое соображение таким образом, что отвергает данное им самим ограничение, согласно кото­рому «историческое» есть то, что «оказывает воздей­ствие». Повторяя замечания Риккерта, проиллюстриро­вавшего свою мысль следующим примером: «То, что Фридрих Вильгельм IV отказался от имперской короны, есть историческое событие; однако совершенно без­различно, какой портной шил ему сюртук», Э. Майер jna с. 37] пишет: «Для политической ист,ории этот портной действительно большей частью совершенно без­различен, однако вполне допустимо, что он может пред­ставлять интерес, например, для истории моды или портняжного дела, для истории цен и т. п.». Положение безусловно, верное, по не может ведь Э. Майер не по­нимать, продумав приведенный им пример, что «инте­рес» в первом случае и «интерес» во втором случае совершенно различны по своей логической структуре и

[433]

что тому, кто игнорирует это различие, грозит опасность смешать две столь же разные, сколь часто отождествляе­мые категории: «реальное основание» и «основание по­знания». Поскольку пример с портным недостаточно ясно иллюстрирует нашу мысль, продемонстрируем ука­занную противоположность на другом примере, в котором такое смешение понятий выступает особенно отчетливо.

В статье «Возникновение государства у тлинкитов и ирокезов»16 ^ К. Брайзиг пытается показать, что опре­деленные, присущие быту этих племен процессы, которые он трактует как «возникновение государства из инсти­тутов родового строя», обладают «особым репрезента­тивным значением», что они, другими словами, являют собой «типический» вид образования государства и поэ­тому обладают, по его мнению, «значимостью» едва ли не во всемирно-историческом масштабе.

Между тем — конечно, если вообще допустить, что построения Брайзига правильны, — оказывается, что возникновение этих индейских «государств» и характер их формирования имели для каузальной связи всемирно-. исторического развития ничтожное «значение». В после­дующей политической или культурной эволюции мира не было ни одного «важного» события, на которое этот факт оказал бы какое-либо влияние, то есть к которому оно могло бы быть сведено в качестве своей «причины». Для формирования политической или культурной жизни современных Соединенных Штатов Америки характер возникновения упомянутых государств, более того, самое их существование совершенно «безразлично», то есть между этими двумя феноменами нет причинной связи,. тогда как воздействие ряда решений Фемистокла, напри­мер, ощутимо еще и поныне. Это не подлежит никакому сомнению, как бы ни препятствовало оно нашему жела­нию создать действительно «единую в своем развитии» историю. Между тем если Брайзиг прав, то полученные в результате проведенного им анализа знания о воз­никновении упомянутых государств имеют (так он утвер­ждает) эпохальное значение для понимания общих зако­нов возникновения государств. Если бы построение Брай­зига действительно устанавливало «типичное» становле­ние государства и являло собой «новое» знание, перед нами встала бы задача создать определенные понятия, которые, даже независимо от их познавательной цен­ности для учения о государстве, могли бы быть исполь-

[434]

зованы — по крайней мере в качестве эвристического средства — при каузальном истолковании других исто­рических процессов; иными словами, в качестве реаль­ного основания обнаруженный Брайзигом процесс не имеет никакого значения, в качестве же возможного основания познания данные этого анализа (по Брайзигу) очень важны. Напротив, знание решений, принятых Фе-мистоклом, не имеет никакого значения, например, для «психологии» или любой другой науки, образующей понятия; то обстоятельство, что в данной ситуации государственный деятель «мог» принять подобное ре­шение, понятно нам и без обращения к «наукам, уста­навливающим законы», а то, что мы это понимаем, служит, правда, предпосылкой познания конкретной каузальной связи, но отнюдь не обогащает наше знание родовых понятий.

Приведем пример из сферы «природы». Конкретные Х-лучи, вспыхнувшие на экране Рентгена, произвели определенное конкретное воздействие и, согласно закону сохранения энергии, быть может, еще и по сей день продолжают оказывать воздействие где-то в космических далях. Однако конкретные лучи, обнаруженные в лабо­ратории Рентгена, «значимы» не в качестве реальной причины космических процессов. Это явление — как и вообще любой «эксперимент» — принимается во внима­ние только в качестве основы для познания определенных «законов» происходящего17. Совершенно так же, конеч­но, обстоит дело и в случаях, приведенных Э. Майе-ром в примечании, в том месте его работы, которое мы здесь критиковали [прим. 2, с. 37]. Он напоминает о том, что «самые незначительные люди, о которых мы случайно узнаем (в надписях или грамотах), вызывают интерес историка тем, что благодаря им мы знакомимся с условиями жизни в прошлом». Еще яснее проступает такое смешение, когда Брайзиг (если мне не изменяет память) полагает (страницу я в данный момент точно указать не могу), будто тот факт, что при отборе мате­риала историк руководствуется «значимостью», «важ­ностью» индивидуального, может быть устранен указа­нием на то, что исследование «черепков» и т. п. подчас позволяло достигнуть важнейших результатов. Аргу­менты такого рода очень «популярны» в наши дни, их близость к «сюртукам» Фридриха Вильгельма IV и «самым незначительным людям» из надписей Э. Майера

[435]

очевидна. Но очевидно и смешение понятий, которое здесь имеет место. Ибо, как было сказано, ни «черепки» Брайзига, ни «незначительные люди» Э. Майера, так же как конкретные Х-лучи в лаборатории Рентгена, не могут войти в качестве каузального звена в историче­скую связь; однако определенные их свойства служат средством познания ряда исторических фактов, которые в свою очередь могут иметь большое значение как для «образования понятий», следовательно, вновь в качестве средства познания, например родового «характера» определенных «эпох» в искусстве, так и для каузального толкования конкретных исторических связей. Противо­поставление в рамках логического применения фактов культурной действительности18: 1) образование понятий с помощью «экземплификации» «единичного факта» в качестве «типического» представителя абстрактного понятия, то есть как средство познания; 2) введение «единичного факта» в качестве звена, то есть реальной причины, в реальную, следовательно, конкретную связь с применением также (среди прочего) и результатов образования понятий (с одной стороны, в качестве эвристического средства, с другой — как средство изоб­ражения),—это и есть противопоставление метода «номотетических» наук (по Виндельбанду) или «есте­ственных наук» по (Риккерту) логической цели «исто­рических наук», «наук о культуре». В нем содержится также единственное основание для того, чтобы назы­вать историю "наукой о действительности». Для истории только это и может подразумеваться в таком опреде­лении—индивидуальные единичные компоненты дей­ствительности суть не только средство познания, но и его объект, а конкретные каузальные связи принимаются во внимание не как средство познания, а как реальное осно­вание. Впрочем, в дальнейшем мы еще увидим, насколько далеко от истины распространенное наивное представле­ние, будто история является «простым» описанием пред-найденной действительности или только изложением «фактов»19.

Так же как с «черепками» и сохранившимися в надпи­сях упоминаниями о «незначительных личностях», об­стоит дело и с портными у Риккерта, которых подвергает критике Э. Майер. Для каузальной связи в области истории культуры, в вопросе о развитии «моды» и «портняжного дела» тот факт, что определенный портной

[436]

поставлял королю определенные сюртуки, едва ли имеет какое-либо значение. Данный факт мог бы иметь значе­ние лишь в том случае, если бы именно из этого кон­кретного явления возникли какие-либо исторические последствия, если бы, например, именно эти портные, судьба именно их ремесла оказались под каким-либо углом зрения «значительным» каузальным фактором в преобразовании моды или в организации портняжного ремесла и если бы это историческое значение было каузально обусловлено также и поставкой именно этих сюртуков. Напротив, в качестве средства познания для знакомства с модой и т. п. покрой сюртуков Фридриха Вильгельма IV и тот факт, что они поставлялись опре­деленными (например, берлинскими) мастерскими, без­условно, может иметь такое же «значение», как любой другой доступный нам материал, необходимый для уста­новления моды того времени. Однако сюртуки короля служат здесь лишь частным случаем разрабатываемого родового понятия, лишь средством познания. Что же касается отказа от имперской короны, о котором шла речь у Майера, то это — конкретное звено исторической связи, оно отражает реальное взаимоотношение след­ствия и причины внутри определенных реальных сменяю­щих друг друга рядов. Логически это — непреодолимое различие, и таковым оно будет вечно. Пусть даже эти toto coelo* отличающиеся друг от друга точки зрения самым причудливым образом переплетаются в практике исследователя культуры (что, безусловно, случается и служит источником интереснейших методических проблем), логическая природа «истории» никогда не будет понятна тем, кто не различает их самым решительным образом.

По вопросу о взаимоотношении двух различных по своей логической природе категорий «исторической зна­чимости» Э. Майер высказал две точки зрения, которые не могут быть объединены. В одном случае он, как мы Уже видели, смешивает «исторический интерес» по отно­шению к тому, что «оказывает историческое воздей­ствие», то есть интерес к реальным звеньям исторических каузальных связей (отказ от имперской короны), с та­кими фактами, которые могут быть полезны историку в качестве средства познания (сюртуки Фридриха Виль-

[437]

гельма IV, надписи и пр.). В другом случае—и на этом мы считаем нужным остановиться — противоположность того, что «оказывает историческое воздействие», и всех остальных объектов нашего фактического или возмож­ного знания достигает у него столь высокой степени, что применение в его собственном классическом труде пред­ложенного им ограничения научных «интересов» исто­рика очень огорчило бы всех его друзей. Так, на с. 48 Э. Майер пишет: «Долгое время я полагал, что в выборе, совершаемом историком, решающим является характер­ное (то есть специфически единичное, которое отличает данный институт, данную индивидуальность от всех других аналогичных им). Это безусловно верно: однако для истории оно имеет значение лишь постольку, по­скольку мы способны... воспринимать своеобразие куль­туры лишь в ее характерных чертах. Таким образом, «характерность» всегда не более чем. средство, позволяю­щее нам понять степень исторического воздействия куль­туры». Совершенно верное предположение, как явствует из всего предшествовавшего; правильны и все выведен­ные из него следствия: тот факт, что вопрос о «значении» в истории индивидуального и роли личности в истории обычно ставится неверно; что «личность» вступает в ис­торическую связь, конструируемую историей, отнюдь не в своей целостности, а только в своих каузально реле­вантных проявлениях; что историческая значимость кон­кретной личности в качестве каузального фактора и ее «общечеловеческая» значимость, связанная с ее внутрен­ней ценностью, не имеют ничего общего; что именно «недостатки» человека, занимающего решающую пози­цию, могут оказаться значимыми в каузальном отноше­нии. Все это правильно. И тем не менее остается еще ответить на вопрос, верно ли, или, скажем, пожалуй, так — в каком смысле верно, что анализ содержания культуры (с точки зрения истории) преследует только одну цель: сделать понятными рассматриваемые куль­турные процессы в оказываемом ими воздействии? Логи­ческое значение данного вопроса сразу же рткрывается, как только мы переходим к рассмотрению выводов, кото­рые Э. Майер делает из своего тезиса. Прежде всего он [на с. 48] умозаключает, что «существующие условия сами по себе никогда не являются объектами истории и становятся таковыми лишь постольку, поскольку они оказывают историческое воздействие». «Всесторонний»

[438]

анализ произведения искусства, продукта литературной деятельности, институтов государственного права, нра­вов и т. д. в рамках исторического изложения (в том числе в истории литературы и искусства) якобы не­возможен и неуместен, так как в этом случае постоянно приходилось бы охватывать этим анализом и такие ком­поненты исследуемого объекта, которые «не оказали никакого исторического воздействия»; вместе с тем исто­рику приходится включать в свое изложение «опреде­ленной системы» (например, государственного права) множество «как будто второстепенных деталей» из-за их каузального значения. Основываясь на этом прин­ципе отбора, Э. Майер делает, в частности, вывод [на с. 55], что биография относится к области «фило­логии», а не истории. Почему? «Объект биографии», продолжает Э. Майер, составляет определенная лич­ность сама по себе в ее целостности, а не как фактор, оказывающий историческое воздействие, — то, что она таковой была, являет собой лишь предпосылку, причину того, что ей посвящена биография. До той поры, пока биография остается биографией, а не историей времени ее героя, она якобы не может выполнить задачу исто­рии — изобразить историческое событие. Однако не­вольно возникает вопрос: почему же «личность» занимает особое место в историческом исследовании? Разве этакие «события», как битва при Марафоне или персидские войны, трактуются в исторической работе в своей «це­лостности», specimena fortitudinis*, описанными Гоме­ром? Очевидно, что и здесь отбираются лишь те события и условия, которые имеют решающее значение для установления исторических каузальных связей. С той поры как мифы о героях и история отделились друг от друга, отбор происходит именно так, по крайней мере [lo своему логическому принципу. Как же обстоит дело с «биографией»? Совершенно неверно (если это не гипер­бола), что «все детали внешней и внутренней жизни героя входят в его биографию, хотя такое впечатление и может сложиться от филологических работ, посвя­щенных жизни Гёте, которые, вероятно, и имеет в виду Э. Майер. Но ведь в них просто собирается материал для того, чтобы сохранить все, что может иметь какое-либо значение для биографии Гёте, будь то в виде

[439]

прямого компонента каузального ряда, следовательно, в качестве исторически релевантного «факта» или в виде средства познания исторически релевантных фактов, в качестве «источника». Совершенно очевидно, однако, что в научной биографии Гёте должны быть исполь­зованы в качестве компонентов изложения лишь такие факты, которые обладают «значимостью».

Здесь мы наталкиваемся на двойственность этого слова в логическом смысле, которую необходимо под­вергнуть анализу; она, как мы увидим, прольет свет на «истину» в воззрении Э. Майера, но также и на недо­статки в формулировке его теории, гласящей, что объек­том истории является то, что «оказывает историческое воздействие».

Для иллюстрации различных логических точек зре­ния, с которых те или иные «факты» культурной жизни могут иметь научное значение, приведем в качестве примера письма Гёте к Шарлотте фон Штейн. Совер­шенно очевидно, что «историческое» значение этих писем заключено не в непосредственном воспринимаемом нами «факте», не в исписанной бумаге, что это, без сомнения, служит лишь средством познания другого «факта», а именно что Гёте испытывал высказанные здесь чувства, писал о них, адресовал их Шарлотте фон Штейн и полу­чал от нее ответные письма, приблизительное содержа­ние которых можно определить на основании правиль­ного понимания писем Гёте. Это тот факт, который должен быть открыт эвентуально предпринятым с помощью «научных» вспомогательных средств «толкованием» «смысла» писем Гёте; в действительности же «факт», который мы имеем в виду, говоря об этих письмах, мо­жет в свою очередь быть использован различным об­разом:

1. Он может быть непосредственно вставлен в ис­торическую причинную связь: аскетизм тех лет, связан­ный с невероятной по своей силе страстностью, безус­ловно, должен был оставить значительный след в жиз­ни Гёте — он не исчез даже под южным небом Италии. Определить воздействие его на «литературный образ» Гёте, обнаружить его следы в творчестве Гёте и по мере возможности каузально «истолковать» их в связи с пе­реживаниями тех лет, вне всякого сомнения, относится к задачам истории литературы. Факты, засвидетель­ствованные этими письмами, выступают здесь в качестве

[440]

«исторических» фактов, то есть, как мы видим, в ка­честве реальных звеньев каузального ряда.

2. Предположим, однако (вероятность такого предпо­ложения как в данном, так и в последующих случаях не имеет, конечно, решительно никакого значения), буд­то тем или иным способом удалось установить, что упо­мянутые переживания не оказали никакого влияния на развитие Гёте как человека и как поэта, другими слова­ми что они не имели никакого влияния на «интересую­щие» нас стороны его жизни. Тогда эти события все-таки могут привлечь наш интерес в качестве средств познания, могут отразить «характерные» (как принято говорить) черты для понимания исторического своеоб­разия Гёте. Другими словами, с их помощью нам, быть может, удалось бы (реальности такой попытки мы здесь не касаемся) проникнуть в образ жизни и в мировоз­зрение Гёте в течение долгого или, во всяком случае, достаточно продолжительного периода, которые в зна­чительной степени повлияли на исторически интересую­щие нас обстоятельства его жизни и литературной деятельности. Тогда «историческим» фактом, который мы включили бы в каузальную связь его «жизни» в качестве реального звена, было бы «мировоззрение», то есть собирательное понятие, отражающее связь личных «качеств» Гёте, унаследованных и приобретенных под воздействием воспитания, среды и жизненных судеб и сознательно усвоенных (может быть) «максим», в соот­ветствии с которыми он жил и которые вместе с другими факторами обусловили его поведение и творчество. В этом случае его отношения с Шарлоттой фон Штейн были бы тоже реальными компонентами «исторического» материала, поскольку это «мировоззрение» являет собой собирательное понятие, которое «находит свое выраже­ние» в отдельных жизненных событиях; однако нас бы они интересовали — при оговоренных выше предпосыл­ках — прежде всего не в качестве таковых, но в качест­ве «симптомов» определенного мировоззрения, следова­тельно, в качестве средств познания. В их логическом отношении к объекту познания произошел, следова­тельно, сдвиг.

3. Предположим далее, что и это не соответствует истине: в переживаниях Гёте не было ничего, что можно было бы считать характерным именно для него в отли­чие от его современников, что они вполне соответство-

[441]

вали «типичному» образу жизни определенных кругов Германии того времени. Тогда эти факты не дали бы нам ничего нового для понимания исторического зна­чения Гёте. Однако при известных обстоятельствах они могли бы возбудить наш интерес в качестве легко ис­пользуемой парадигмы определенного «типа», как сред­ство познания «характерного» своеобразия духовного облика представителей упомянутых кругов. Своеобразие этого «типичного» для тех кругов и того времени (по нашему представлению) облика, а также форма выра­жения этого образа жизни в противоположность обра­зу жизни других времен, народов и социальных слоев были бы в этом случае «историческим» фактом, кото­рый вошел бы в культурно-исторический каузальный ряд в качестве категорий реальной причины и действия и в отличие от типа, например, итальянского чичисбея и т. д., мог бы быть каузально «истолкован» в рамках «истории немецких нравов» или — при отсутствии подоб­ного рода национальных различий — в рамках общей истории нравов того времени.

4. Допустим, что содержание писем Гёте нельзя ис­пользовать и для подобной цели, так как оказалось, что в известных условиях культурного развития постоян­но возникают явления одного типа (совпадающие в ряде «существенных» пунктов), что, следовательно, в этих пунктах названные события жизни Гёте не отража­ют ни своеобразия немецкой культуры, ни своеобразия европейской культуры XVIII в., а являют собой лишь общий для всех культур феномен, возникающий в из­вестных, требующих своего понятийного определения условиях. Тогда эти компоненты превратились бы в объект «культурной психологии» или «социальной пси­хологии», задачей которой было бы установить с по­мощью анализа, изолирующей абстракции и генерали­зации, в каких условиях такие явления обычно воз­никают, «истолковать», по какой причине они регулярно повторяются, и сформулировать полученное «правило» в виде генетического родового понятия. В этом случае такие родовые по своему типу компоненты переживаний Гёте, совершенно иррелевантные для понимания его своеобразия, представляли бы интерес только как сред­ство образования родового понятия такого типа.

5. И наконец, следует a priori считать возможным, что упомянутые «переживания» вообще не содержат ни-

[442]

каких характерных черт какого-либо слоя населения или какой-либо культуры. Тогда даже при полном отсутст­вии к ним интереса со стороны «науки о культуре» можно было бы представить себе (здесь также совер­шенно безразлично, соответствует ли это истине), что психиатр, занимающийся психологией эротики, исполь­зовал бы такие данные с различных точек зрения, по­лезных в качестве идеально-типичного примера опреде­ленных аскетических «отклонений», — совершенно так же, как, например, для невропатолога безусловный интерес представляет «Исповедь» Руссо. При этом, ко­нечно, надлежит допустить возможность того, что рас­сматриваемые письма окажутся интересными для дос­тижения всех перечисленных здесь целей научного по­знания (конечно, ни в коей мере не исчерпывающих все «возможности») различными компонентами своего содер­жания или одними и теми же компонентами для достиже­ния различных целей познания20.

Бросая ретроспективный взгляд на -письма Гёте к Шарлотте фон Штейн, можно прийти к выводу, что мы выявили их «значение», то есть содержащиеся в них высказывания и переживания Гёте, следующим образом (если идти от последнего случая к первому): а) в двух последних случаях (4-м и 5-м) эти письма могут слу­жить примером явлений определенного рода и поэтому средством познания их универсальной сущности; б) во 2-м и 3-м случаях они являются «характерной» составной частью собирательного понятия и поэтому средством познания индивидуального своеобразия21 Гёте; в) в 1-м случае—каузальным компонентом исторической связи. В случаях, объединенных пунктом «а» (4-м и 5-м), «значение» для истории состоит лишь в том, что полученное с помощью подобного единичного примера родовое понятие при известных обстоятельствах (об этом ниже) может играть важную роль в контроле изоб­ражения исторических событий. Однако если Э. Майер ограничивает область «исторического» тем, что «оказы­вает воздействие» (то есть № 1 или пунктом «в» пред­шествующего деления), то ведь невозможно допустить, что он тем самым предполагает исключить вторую ка­тегорию (пункт «б») из сферы исторической «значимо­сти». Это означало бы, что «факты», которые сами по себе не являются звеньями исторического причинного ряда, а служат только выявлению фактов, необходимых

[443]

в качестве компонентов таких причинных рядов, — на­пример, те компоненты гётевской корреспонденции, ко­торые «иллюстрируют», то есть делают доступными познанию, основные четры «своеобразия» литературной продукции Гёте или существенные для развития нравов стороны общественной культуры XVIII в., — что эти фак­ты могут быть не приняты во внимание если не в «исто­рии жизни» Гёте (в №2), то во всяком случае в «исто­рии нравов» XVIII в. (в №3). Между тем сам он пос­тоянно использует в своих трудах такого рода позна­вательные средства. Следовательно, здесь может пред­полагаться только то, что речь идет о «средствах позна­ния», а не о «компонентах исторической связи»; однако и в «биографии», и в «изучении древнего мира» подобные «характерные» детали именно так и используются. Не в этом, следовательно, камень преткновения для Э. Майера.

Над всеми анализированными нами выше типами «значимости» возвышается еще один, причем самый важный, а именно: переживания Гёте (мы используем прежний пример) «значимы» для нас не только в ка­честве причины или «средства познания». Совершенно независимо от того, узнаем ли мы благодаря им нечто новое, ранее нам неизвестное для понимания мировоз­зрения Гёте или культуры XVIII в., нечто «типичное» для эволюции этой культуры, совершенно независимо также от того, оказали ли переживания Гёте какое-либо кау­зальное влияние на его развитие, — содержание этих писем как таковое, без оглядки на какие-либо находя­щиеся вне их, не заключенные в них самих «значения», являет собой для нас в своем своеобразии объект оцен­ки и осталось бы таковым, если бы об их авторе вообще ничего больше не было известно. Нас здесь прежде все­го интересует то обстоятельство, что такая «оценка» связана с неповторимым своеобразием, с несравненным литературным достоинством объекта; далее, наша оценка объекта в его индивидуальном своеобразии — и это второе — становится причиной того, что он превращает­ся для нас в предмет размышлений и мыслительной (мы намеренно отказываемся здесь от определения «научной») обработки, в предмет интерпретации. Такая «интерпретация» или, как мы предпочитаем ее называть, «толкование» может идти в двух, фактически почти всегда сливающихся, но требующих строгого логичес­кого размежевания направлениях. Она может быть (и

[444]

узнала, вероятно, будет) «ценностной интерпретацией», следовательно, она научит нас «понимать» «духовное» содержание этой корреспонденции, то есть раскроет перед нами то, что мы смутно и неопределенно «ощу­щаем», и озарит его светом отчетливо сформулирован­ной «оценки». Для этой цели совершенно не нужно вы­носить какое-либо оценочное суждение или «внушать» его. Проведенный таким образом анализ действительно «внушает» нам понимание того, что существуют различ­ные возможности ценностного соотнесения объекта. Наше «отношение» к соотнесенному с ценностью объек­ту совсем не должно быть положительным. Ведь совре­менный обыватель с его ходячими представлениями о сексе или моралист католического толка, безусловно, осудит отношение Гёте к Шарлотте фон Штейн, если он вообще снизойдет до понимания этой проблемы. И если мы мысленно последовательно представим себе в каче­стве объектов интерпретации «Капитал» Карла Маркса, «Фауста» Гёте, потолок Сикстинской капеллы, «Испо­ведь» Руссо, переживания св. Терезы, госпожу Ролан, Толстого, Рабле, Марию Башкирцеву или Нагорную проповедь, то возникнет бесконечное многообразие «оце­ночных» позиций; интерпретация же этих столь различ­ных по своей ценности объектов, если ее вообще пред­примут, сочтя «достойной внимания» (что мы здесь для нашей цели допускаем), будет обладать лишь одним общим формальным элементом: смысл ее во всех пере­численных случаях будет состоять в том, чтобы открыть нам возможные «точки зрения» и «направленность оце­нок». Вынудить нас принять определенную оценку в качестве единственно «научно» допустимой подобная интерпретация может только там, где, как в «Капитале» Маркса, речь идет о нормах (в данном случае о нормах мышления). Однако и в этом случае объективно значи­мая «оценка» объекта (здесь, следовательно, логичес­кая «правильность» Марксовых норм мышления) сов­сем не обязательно является целью интерпретации, а уж там, где речь идет не о «нормах», а о «культурных ценностях», «такая оценка», безусловно, является за­дачей, выходящей за пределы интерпретации. Можно, не совершая никакой логической или фактической ошиб­ки — а здесь важно только это, — отвергнуть в качест­ве «незначимых» для себя все продукты литературной и художественной культуры древнего мира или, напри-

[445]

мер, религиозное настроение Нагорной проповеди с та­ким же правом, как то соединение жгучей страсти и аскетизма со всеми тончайшими для нас соцветиями внутренней жизни и настроения, которые содержатся в нашем примере — в письмах Гёте к Шарлотте фон Штейн. Однако нельзя полагать, что такая «интерпре­тация» не будет иметь ценности для самого интерпре­татора; она может, несмотря на отрицательное сужде­ние об объекте — или даже именно поэтому, — содер­жать и для него «познание» в том смысле, что углубит, как принято говорить, его внутреннюю «жизнь», расши­рит его «духовный горизонт», разовьет в нем способ­ность постигать и продумывать возможности и нюансы жизненного стиля, дифференцируя, повысить свой ин­теллектуальный, эстетический и этический (в самом ши­роком смысле слова) уровень, сделает его «душу» как бы более открытой к «восприятию ценностей». «Интер­претация» духовного, эстетического или этического про-изведения оказывает такое же воздействие, как само произведение. Именно в этом коренится «справедливое утверждение», что «история» — в определенном смысле «искусство», но в такой же степени и определение «наук о духе» как «субъективных наук». Тем самым достигну­та последняя граница того, что еще может быть опреде­лено как «мыслительная обработка эмпирических дан­ных», и в логическом смысле здесь, собственно говоря, уже не идет речь об «историческом исследовании».

Ясно, что Э. Майер, говоря [на с. 55] о том, что он называет «филологическим рассмотрением прошлого», имеет в виду именно такую интерпретацию, которая исходит из вневременных по своей сущности отношений «исторических» объектов, из их ценностной значимости, и учит «понимать» их. Это явствует из его дефиниции такого рода научной деятельности [с. 551, которая, по его мнению, «переносит продукты истории в современ­ность и рассматривает их под этим углом зрения», рас­сматривает объект «не в его становлении и историческом воздействии, а в качестве сущего», и поэтому в отличие от исторического исследования «всесторонне» ставит перед собой цель «исчерпывающей интерпретации от­дельных произведений, в первую очередь литературы и искусства, но также, — продолжает Э. Майер, — госу­дарственных и религиозных институтов, нравов и воз­зрений и, наконец, всей культуры эпохи, рассматривае-

[446]

мой как некое единство». Нет, конечно, никакого сом­нения в том, что подобное «толкование» отнюдь не является «филологическим» в специальном лингвисти­ческом смысле. Толкование языкового «смысла» литера­турного объекта и толкование его «духовного содержа­ния», его «смысла» в этом ориентированном на ценность значении слова, пусть даже фактически они часто — и с достаточным основанием — связываются, логически являют собой различные в корне акты. В одном слу­чае —- при лингвистическом «толковании» — это (не по ценности и интенсивности духовной деятельности, но по своему логическому содержанию) элементарная пред­варительная работа для всех видов научной обработки и научного использования «материала источников». С точки зрения историка, это техническое средство, необходимое для верификации «фактов», орудие исто­рической науки (а также и многих других дисциплин). «Истолкование» в смысле «ценностного анализа» — так мы позволили себе назвать ad hoc* описанный выше процесс22 — находится к истории, во всяком случае, не в таком отношении. Поскольку же это «истолкование» направлено не на выявление «каузально» релевантных для исторической связи фактов, не на абстрагирование «типичных», используемых для образования родового понятия компонентов, так как такое толкование, напро­тив, рассматривает свои объекты (например, возвраще-ясь к примеру Э. Майера, «всю культуру» Эллады в период ее расцвета, воспринятую в ее единстве) «как таковые» и делает их понятными в их отношении к цен­ности, то оно не может быть подведено ни под одну из других категорий познания, которые рассматривались выше в аспекте своих прямых или косвенных связей с «историческим». Однако данный тип толкования (цен­ностный анализ) нельзя относить и к области «вспомо­гательных» исторических наук (к которым Э. Майер на с. 54 относит «филологию»), так как объекты здесь рас­сматриваются под совсем другим, чем в истории, углом зрения. Если бы противоположность этих толкований можно было свести к тому, что в одном случае (в цен­ностном анализе) объекты рассматриваются в их «сос­тоянии», в другом (в исторической науке) — в их «раз­витии», что одно толкование дает поперечное, другое —

[447]

нродольное сечение событий, тогда значение этой про­тивоположности было бы, конечно, ничтожным. Ведь историк, в том числе и сам Э. Майер, приступая к ис­следованию, всегда начинает с определенных «данных» отправных точек, которые он описывает в их «статичес­ком состоянии», и в ходе всего своего изложения на каждом его этапе подводит итог «результатам» «разви­тия» в виде их состояния в поперечном сечении. Такое монографическое исследование, как, например, исследо­вание социальной структуры Афинской экклесии на оп­ределенной стадии ее развития, в котором ставится целы пояснить, с одной стороны, ее обусловленность опреде-ленными историческими причинами, с другой — ее воз-действие на политическое «состояние» Афин, и Э. Майер, безусловно, сочтет «историческим». Отличие, которое имеет в виду Майер, заключается, по-видимому в том,. что в «филологическом», производящем ценностный ана­лиз исследовании могут быть приняты и обычно прини­маются во внимание также релевантные для «истории» факты, но наряду с ними и совершенно другие, такие, следовательно, которые сами по себе не являются звень­ями исторического причинного ряда и не могут быть использованы в качестве средства познания этих звень­ев, то есть вообще не находятся ни в одном из рассмот- ренных выше отношений к сфере «исторического».: Но тогда в каком же? Или подобный «ценностный ана­лиз» вообще стоит вне каких бы то ни было связей с историческим познанием? Чтобы выйти из этого тупика, вернемся к нашему прежнему примеру — к письмам Гёте к Шарлотте фон Штейн, а в качестве второго примера возьмем «Капитал» К. Маркса. Совершенно очевидно, что оба эти объекта могут быть предметом «интерпрета- ции» не только в «лингвистическом» аспекте (что нас здесь не интересует), но и в аспекте «ценностного ана-лиза», то есть анализа, «поясняющего» нам отнесение их к ценности. В одном случае будут, следовательно, «психологически» интерпретированы письма Гёте к Шарлотте фон Штейн так, как интерпретируют, напри-мер, «Фауста», в другом — будет исследовано идейное содержание «Капитала» К. Маркса и идейное — не ис- торическое — отношение данного труда к другим систе- мам идей, посвященным тем. же проблемам. Для этого «ценностный анализ» рассматривает свои объекты преж­де всего в «их состоянии», по терминологии Э. Майера,

[448]

то есть в более правильной формулировке, исходит из их ценности, независимой от какого бы то ни было чис­то исторического, каузального значения, находящегося, следовательно, за пределами исторического. Однако разве на этом ценностный анализ останавливается? Конечно, нет, идет ли речь об интерпретации писем Гёте, «Капи­тала», «Фауста», «Орестейи» или фресок Сикстинской капеллы. Для того чтобы ценностный анализ полностью достиг своей цели, необходимо помнить о том, что объект этой идеальной ценности исторически обусловлен, что мно­жество нюансов и выражений мысли и чувства окажут­ся непонятными, если нам неизвестны общие условия — в одном случае «общественная среда» и конкретные собы­тия тех дней, когда были написаны письма Гёте, в дру­гом — «состояние проблемы» в тот исторический период, когда Маркс писал свою книгу, и его эволюция как мыс­лителя. Таким образом, для успешного «толкования» пи­сем Гёте необходимо историческое исследование условий, в которых они были написаны, как всех мельчайших, так и самых важных связей в чисто личной, «домашней» жизни Гёте и в культурной жизни всего тогдашнего «общества», «среды» в самом широком смысле этого слова — всего того, что имело каузальное значение для своеобразия писем Гёте, «оказывало на них воздейст­вие», по определению Э. Майера. Ибо значение всех этих каузальных условий позволяет нам увидеть те ду­шевные констелляции, из которых вышли письма Гёте, и тем самым действительно «понять» их23. Вместе с тем, однако, совершенно очевидно, что одно каузальное объяснение, изолированное от других факторов и примененное а lа Дюнцер, здесь, как и повсюду, приве­дут лишь к частичным результатам. Само собой разу­меются, что тот тип «толкования», который мы определили, как «ценностный анализ», указывает путь другому, «историческому», то есть каузальному «толкованию». Первый выявил «ценностные» компоненты объекта, кау­зальное «объяснение» которых составляет задачу «исто­рического» толкования: он наметил «отправные точки», от которых регрессивно шел каузальный процесс, снаб­див его тем самым решающими критериями, без кото­рых его можно было бы уподобить плаванию без ком­паса по безбрежному морю. Можно, конечно, считать нецелесообразным (и многие сочтут это таковым), что зесь аппарат исторического исследования используется

[449]

для исторического «объяснения» ряда «любовных пи­сем», какими бы возвышенными они ни были. Пусть так, но ведь то же самое можно сказать, как это пренебре­жительно ни звучит, и о «Капитале» К. Маркса и вооб­ще обо всех объектах исторического исследования, 3на-ние того, из каких элементов К. Маркс создал свой труд, как генезис его идей был обусловлен исторически, и вообще всякое историческое знание о соотношении политических сил современности или о становлении не­мецкого государства в его своеобразии может пока­заться кому-нибудь весьма скучным и пустым или, во всяком случае, второстепенным, интересным только то­му, кто непосредственно занимается этим бессмыслен­ным делом. Ни логика, ни научный опыт «опровергнуть» такое мнение не могут, как со всей очевидностью, хотя и в несколько краткой формулировке, признал сам Э. Майер.

Для нашей цели полезно несколько задержаться на логической сущности «ценностного анализа». В ряде слу­чаев очень ясно сформулированную мысль Риккерта, согласно которой образование «исторического индивиду­ума» обусловлено его «соотнесением с ценностью», со всей серьезностью понимали так, будто это «соотнесение с ценностью» идентично подведению под универсальные понятия (а некоторые пытались таким образом опровер­гнуть ее)24. Ведь «государство», «религия», «искусство» и другие подобные им «понятия» составляют те ценности, о которых идет речь, а то обстоятельство, что история «соотносит» с ними свои объекты и обретает тем самым специфические «точки зрения», ничем не отличается (это добавляют обычно) от отдельного рассмотрения «хими­ческой», «физической» и других сторон процессов, изу­чаемых естественными науками25. Мы сталкиваемся здесь с поразительным непониманием того, как следует — и как только и можно — толковать «соотнесение с цен­ностью». Актуальное «ценностное суждение» о конкрет­ном объекте или теоретическое построение «возможных» его соотнесений с ценностью отнюдь не означает, что этот объект подводится под определенное родовое по-нятие — «любовное письмо», «политическое образова- ние», «экономическое явление». «Ценностное суждение» означает, что, вынося его, я занимаю по отношению к данному объекту в его конкретном своеобразии опреде­ленную конкретную «позицию»; что же касается субъек-

[450]

тивных источников моей позиции, моих решающих «цен­ностных точек зрения», то это уж совсем не «понятие», ц тем более не «абстрактное понятие», а вполне конкрет­ное, в высшей степени индивидуальное по своей природе, сложное «ощущение» и «воление» или, в известных условиях, осознание определенного, также вполне конк­ретного «долженствования». И если я перехожу от ста­дии актуальной оценки объектов к стадии теоретико-интерпретативного размышления о возможных отнесе­ниях их к ценности, то есть преобразую данные объекты в «исторические индивидуумы», то это означает, что я, интерпретируя, довожу до своего сознания и до сознания других людей конкретную индивидуальную и поэтому в конечном счете неповторимую форму, в которой (вос­пользуемся здесь метафизическим оборотом) «воплоти­лись» или отразились «идеи» данного политического образования (например, «государства Фридриха Вели­кого»), данной личности (например, Гёте и Бисмарка), данного научного произведения («Капитала» Маркса). Отказываясь же от всегда вызывающей сомнение метафи­зической терминологии, без которой здесь к тому же впол­не можно обойтись, сформулируем это следующим обра­зом: я отчетливо выявляю те точки данного сегмента дейст­вительности, которые допускают по отношению к нему возможные «оценивающие» позиции и оправдывают его претензии на более или менее универсальное «значение» (в корне отличное от каузального). «Капитал» Маркса объединяет со всеми другими комбинациями типограф­ской краски и бумаги, которые еженедельно включаются в брокгаузовский перечень, то, что он является «литера­турной продукцией»; однако «историческим индивиду­умом» его делает не эта принадлежность к определен­ному роду объектов, а нечто прямо противоположное — то совершенно неповторимое «духовное содержание», которое «мы» в нем обнаруживаем. Далее, «политичес­кий характер» присущ как болтовне филистера за вечерней кружкой пива, так и тому комплексу отпечатанных или исписанных страниц, звуковых сигналов, маршировке на учебном плацу, разумным или нелепым идеям, возни­кающим в головах князей, дипломатов, и др., — все то, что «мы» объединяем в индивидуальный мысленный образ «Германской империи», поскольку «мы» испыты­ваем к нему определенный, для «нас» неповторимый, коренящийся в множестве «ценностей» (не только «поли-

[451]

тических») «исторический интерес». Полагать, что по-добное «значение», то есть наличие в объекте, например; в «Фаусте», возможных отнесений к ценности, или, дру­гими словами, «содержание-» нашего интереса к «истори­ческому индивидууму», может быть выражено родовым понятием,— явная бессмыслица: именно неисчерпаемость в «содержании» объекта возможных точек приложения нашего интереса характерна для «исторического инди­видуума» «высшего» ранга. Тот факт, что мы клас­сифицируем определенные «важные» направления исто­рического отнесения к ценности и что эта классификация служит затем основой разделения труда между науками о культуре26, ничего, конечно, не меняет в том, что мысль, будто ценность «общего (универсального) зна­чения» являет собой «общее» понятие, столь же странна, как и мнение, будто «истина» может быть высказана в одной фразе, «нравственность» воплощена в одном дей­ствии или «красота» выражена в одном произведении искусства. Вернемся, однако, к Э. Майеру и к его попыт­кам решить проблему исторического «значения». Ведь в наших последних высказываниях мы вышли за преде­лы методологии и затронули вопросы философии исто­рии. Для чисто методологического исследования тот факт, что известные индивидуальные компоненты дейст­вительности избираются объектом исторического рас­смотрения, обосновывается просто указанием на факти­ческое наличие соответствующего интереса, для подоб­ного рассмотрения, не ставящего вопрос о смысле инте­реса, «соотнесение с ценностью» никакого другого значения иметь не может. Э. Майер на этом и успокаи­вается, справедливо полагая с этой точки зрения, что для исторического исследования достаточно наличие такого интереса, как бы к нему ни относиться. Однако ряд неясностей и противоречий в его концепции довольно отчетливо свидетельствует о том, каковы последствия недостаточной ориентации на философию истории.

«Выбор» (в исторической науке) покоится на «истори­ческом интересе, который настоящее испытывает к како­му-либо действию или результату развития, вследствие чего оно ощущает потребность выявить причины, обу­словившие эти явления»,— пишет Э. Майер [с. 37] и затем поясняет данное положение таким образом: исто­рик создает «из глубин своего духа проблемы, с кото­рыми он подступает к материалу», и они служат ему

[452]

«путеводной нитью для упорядочения событий» [с. 45]. Приведенное рассуждение Майера полностью совпадает со сказанным выше и сверх того являет собой единст­венно возможный смысл, в котором подвергшееся ранее нашей критике высказывание Э. Майера «о движении от следствия к причине» можно считать правильным. Речь здесь идет не о специфическом для истории приме­нении понятия каузальности, как он полагает, а о том, что «исторически значимыми» являются только те причи­ны, которые регрессивное движение, отправляющееся от «ценностного» компонента культуры, должно вобрать в себя в качестве своей необходимой составной части, что получило, правда, достаточно неопределенное название «принципа телеологической зависимости». Возникает вопрос: должен ли отправной пункт этого регрессивного движения всегда быть компонентом настоящего, о чем как будто свидетельствуют цитированные нами слова Э. Майера? Следует сказать, что Э. Майер не вполне определил свое отношение к данному вопросу. Уже из вышесказанного очевидно, что он не дает ясного опреде­ления того, что он, собственно говоря, понимает под «оказывающим историческое воздействие». Ибо, если — как ему уже указывали — к истории относится только то, что «оказывает воздействие», то кардинальный вопрос каждого исторического исследования, в том числе и его истории древнего мира, должен сводиться к тому, какое конечное состояние и какие его компоненты должны быть положены в основу в качестве «испытавших воздействие» исторического развития, которое в данном случае из­лагается, и, таким образом, необходимо решить, следует ли исключить в качестве исторически несущественного тот или иной факт, чье каузальное значение для какого-либо компонента конечного результата установить не уда­лось. Некоторые замечания Э. Майера на первый взгляд могут создать впечатление, что он действительно пред­лагает считать решающим фактором объективное «состоя­ние культуры» (воспользуемся для краткости этим тер­мином) в настоящее время. Другими словами, только те факты, чье воздействие еще теперь имеет значение для состояния наших современных политических, экономичес­ких, социальных, религиозных, этических и научных усло­вий или для каких-либо иных компонентов нашей куль­туры, чье «воздействие» мы непосредственно ощущаем в настоящем [с. 37], могут быть отнесены к истории древ-

[453]

него мира совершенно независимо от того, имеет ли дан­ный факт какое-либо, пусть даже фундаментальное, значе­ние для своеобразия этой культуры [с. 48]. Труд Э. Май-ера сильно сократился бы в своем объеме — достаточно вспомнить о томе, посвященном истории Египта, — если бы его автор стал последовательно проводить ука­занный принцип, и многие не нашли бы в нем тогда именно того, чего они ждут от истории древнего мира. Но Э. Майер оставляет выход [с. 37]. «Мы можем, — пишет он, — обнаружить это (то есть оказывавшее исто­рическое воздействие) и в прошлом, примысливая какой-либо момент этого прошлого в настоящем». Тем самым, конечно, любой компонент культуры может быть при-мыслен в историю древнего мира в качестве «оказываю­щего воздействие», если рассматривать его под тем или иным углом зрения. Однако тогда отпадает именно то ограничение, которое стремится ввести Э. Майер. К тому же все равно возник бы вопрос: «какой же момент яв­ляется, например в «Историй древнего мира», масштабом для определения того, что существенно для историка? С точки зрения Э. Майера следовало бы ответить: «ко­нец» античности, то есть тот срез, который представляется нам наиболее подходящим для «конечной точки». Сле­довательно, правление Ромула, Юстиниана или — пожа­луй, лучше — Диоклетиана? В таком случае, правда, все характерное для этой эпохи конца, эпохи «одряхле­ния» античности, без сомнения, вошло бы в полном объеме в исследование в качестве ее завершения, по­скольку именно такая характеристика формировала объект исторического объяснения; затем — и прежде всего — в него вошли бы все те факты, которые были каузально существенны («воздействовали») именно для этого процесса «одряхления». Исключить же пришлось бы, например при описании греческой культуры, все то, что тогда (в правление Ромула или Диоклетиана) уже не оказывало «воздействия на культуру», а при тогдаш­нем состоянии литературы, философии, культуры в целом такое исключение составило бы подавляющую часть именно того, что вообще представляется нам «ценным» в истории древнего мира и что мы, к счастью, находим в собственном труде Э. Майера.

История древнего мира, в которой содержалось бы только то, что оказало каузальное воздействие на какую-либо последующую эпоху, была бы — особенно если

[454]

рассматривать политические события как подлинный стержень истории — совершенно так же пуста, как «исто­рия» жизни Гёте, которая «медиатизировала» бы (по выражению Ранке) Гёте в пользу его эпигонов, то есть выявляла бы только те компоненты его своеобразия и его высказываний, которые продолжали «оказывать воздей­ствие» на литературу. С этой точки зрения, научная «биография» принципиально ничем не отличается от иным образом отграниченных исторических объектов. Тезис Э. Майера в данной им формулировке не может быть применен. Или, может быть, и здесь есть выход из противоречия между его теорией и его собственной прак­тикой? Мы знаем, что историк, по мнению Э. Майера, создает свои проблемы в глубинах собственного духа; к данному замечанию добавлено следующее: «присутст­вие историка — это момент, который не может быть устранен ни из одной исторической работы». Не при­сутствует ли «воздействие факта», которое накладывает на него печать историчности, уже тогда, когда современ­ный историк проявляет интерес к этому факту в его инди­видуальном своеобразии, к его именно такому, а не иному становлению и способен тем самым заинтересовать своих читателей? Совершенно очевидно, что в рассуж­дениях Э. Майера [с. 36 в одном случае, с. 37 и 45— в другом] переплелись два различных понятия «истори­ческих фактов»: 1) такие компоненты действительности, которые, можно сказать, «сами по себе» в своем конк­ретном своеобразии «представляют для нас ценность» в качестве объектов нашего интереса, 2) такие, которые связаны с нашей потребностью понять те «представляю­щие для нас ценность» компоненты действительности в их исторической обусловленности как «причины» в ходе каузального регрессивного движения, как «оказы­вающие историческое воздействие» в понимании Э. Майера. Первые можно именовать «историческими индивидумами», вторые—историческими (реальными) причинами и вслед за Риккертом разделять их в каче­стве «первичных» и «вторичных» исторических фактов. Строгое ограничение исторического изложения «истори­ческими» причинами — «вторичными» фактами, по Рик­керту, «воздействующими» фактами, по Э. Майеру, — возможно, конечно, только в том случае, если заранее твердо установлено, о каузальном объяснении какого «исторического индивидуума» только и будет идти речь.

[455]

Сколь бы широко ни были тогда поставлены границы такого первичного объекта — предположим, что в каче­стве такового будет взята вся «современная», то есть наша распространяющаяся из Европы христианская ка­питалистическая «культура» правового государства на данной стадии ее развития, следовательно, весь огромный узел «культурных ценностей», рассматриваемых в каче­стве таковых со всевозможных точек зрения, — «объяс­няющее» ее исторически каузальное регрессивное дви­жение, даже если оно дойдет до средних веков или древнего мира, вынуждено будет — хотя бы частично — исключить огромное число каузально несущественных объектов, невзирая на то, что «сами по себе» они пред­ставляют собой громадный «ценностный» интерес для нас, следовательно, могут в свою очередь стать «истори­ческими индивидуумами», которые послужат началом нового регрессивного движения. Надо, конечно, признать, что этот «исторический интерес» в силу своей специфи­ки менее интенсивен потому, что не имеет каузального значения для универсальной истории культуры наших дней. Культура инков и ацтеков оставила весьма незна­чительные (сравнительно!) следы в истории, настолько незначительные, что при изучении генезиса современной культуры (в понимании Э. Майера) можно, вероятно, без всякого ущерба вообще не упоминать о них. Если дело обстоит таким образом — а именно это мы здесь пред­полагаем, — то все, что мы знаем о культуре инков и ацтеков, имеет значение прежде всего не как «историче­ский объект» и не как «историческая причина», а как «средство познания» для образования теоретических понятий в области наук о культуре: позитивно, например, для образования «феодализм» в качество-своеобразной специфической его разновидности; негативно для того, чтобы отграничить те понятия, с которыми мы работаем в истории европейской культуры, от содержания этих гетерогенных им культур и тем самым с помощью сравне­ния отчетливее представить себе историческое своеобразие генезиса и развития европейской культуры. То же самое, без сомнения, следовало бы сказать и о тех компонентах античной культуры, которые Э. Майер должен был бы, если он хочет быть последовательным, исключить из истории древнего мира, ориентированного на современ­ную культуру, поскольку они «не оказали исторического воздействия». Однако что касается инков и ацтеков, то,

[456]

несмотря на все, нельзя ни логически, ни фактически исключить, что определенные феномены их культуры могут рассматриваться в своем своеобразии как «истори­ческий индивидуум», то есть могут быть анализированы и «истолкованы» в их соотношениях с ценностью, в результате чего они станут предметом «исторического» исследования, и каузальное регрессивное движение будет выявлять факты их культурного развития, которые по отношению к данному объекту исследования станут «историческими причинами». И тот, кто, занимаясь историей древнего мира, сочтет, что в нее должны войти лишь те факты, которые «оказали каузальное воздействие» на нашу современную культуру, то есть релевантны для нас либо в своем «первичном» значении в качестве со­отнесенных с ценностью «исторических индивидуумов», либо в своем «вторичном» каузальном значении в каче­стве причин (этих или каких-либо иных «индивиду­умов») — такой исследователь окажется жертвой само­обмана. Круг культурных ценностей, важных для истории эллинской культуры, определяется нашим ориентирован­ным на «ценности» интересом, а не только фактическим каузальным отношением нашей культуры к эллинской. Эпоха, которую мы — оценивая ее крайне «субъектив­но» — обычно считаем «вершиной» эллинской культуры (период между Эсхилом и Аристотелем), находит себе место в качестве «самодовлеющей ценности» в каждой «Истории древнего мира», в том числе и в работе Э. Май­ера; измениться это могло бы лишь в том случае, если наступит эпоха, столь же неспособная обрести непосред­ственное «ценностное отношение» к этим творениям куль­туры, как, например, к «песням» или к «мировоззрению» какого-либо племени Центральной Африки, которые воз­буждают наш интерес только в качестве средства образо­вания понятия или в качестве «причины». Таким образом, то, что мы, современные люди, вступаем в какие-либо ценностные отношения к индивидуальному «выражению» содержания античной культуры, является единственно возможным толкованием понятия Э. Майера, согласно которому «историческим» следует считать то, что «оказы­вает воздействие». О том, до какой степени собственное понимание Э. Майером того, что «оказывает воздействие», состоит из гетерогенных компонентов, свидетельствует уже его мотивировка специфического интереса, который история проявляет к культурным народам. «Это осно-

[457]

вано, — пишет он, — на том, что упомянутые народы и культуры оказывали наибольшее воздействие в прошлом и продолжают оказывать его в настоящем» [с. 47]. Моти­вировка Майера, без сомнения, верна, но являет собой от­нюдь не единственную причину нашего особенно силь­ного «интереса» к их значению в качестве исторических объектов: в частности, из такого объяснения нельзя сделать вывод (который делает Э. Майер), что специ­фический интерес тем глубже, «чем выше они (эти куль­турные народы) стоят». Ибо затронутая здесь проблема «самодовлеющей ценности» культуры не имеет ничего общего с ее историческим «воздействием». Все дело в том, что Э. Майер смешивает два понятия, а именно «ценность» и «каузальную значимость». Как ни верно утверждение, что каждая «история» пишется с позиции ценностных интересов настоящего и что, следовательно, настоящее, изучая материал истории, всегда ставит или, во всяком случае, может ставить, новые вопросы, так как его интерес, направляемый ценностными идеями, ме­няется, столь же верно, что этот интерес должным обра­зом «оценивает» и превращает в «исторический индиви­дуум» компоненты культур «прошлого», то есть такие, к которым компоненты культуры настоящего времени в ходе каузального регрессивного движения не могут быть сведены. В небольшом масштабе сюда относятся письма Гёте к Шарлотте фон Штейн, в большом — те компонен­ты эллинской культуры, из сферы воздействия которых культура настоящего времени уже давно вышла. Впрочем, Э. Майер, не делая необходимых выводов, и сам, как мы видели, допускает это, утверждая [с. 47], что момент прошлого может быть «примыслен» (по его терминологии) к настоящему; правда, исходя из замечания на с. 55, «примысливание» дозволено только в области «фило­логии». В действительности он признает тем самым, что компоненты культуры «прошлого» являются историчес­кими объектами, независимо от того, сохранили ли они ощущаемое нами теперь «воздействие», что, следователь­но, в «Истории древнего мира» и «характерные» цен­ности древности могут служить мерилом отбора фактов и определять направление исторического исследования. Но это еще не все.

Если Э. Майер аргументирует, что настоящее не стано­вится предметом «истории», поскольку мы не знаем и не можем знать, какие его компоненты окажутся «воздей-

[458]

стаующими» в будущем, — данное утверждение о (субъ­ективной) неисторичности настоящего в каком-то, пусть ограниченном, смысле соответствует истине. Окончатель­ное решение о каузальном значении фактов настоящего выносит будущее. Однако это не единственный аспект рассматриваемой проблемы, даже если отвлечься (что само собой разумеется) от таких внешних моментов, как недостаточное количество архивных источников и т. п. Действительное непосредственно ощущаемое настоящее еще не только не»стало исторической «причиной», но не стало даже «историческим индивидуумом», совершенно так же, как не становится объектом эмпирического знания «переживание» в тот момент, когда оно про­исходит «во мне» или «в связи со мной». Любая истори­ческая «оценка» включает в себя — мы позволим себе определить это таким образом — «созерцательный» мо­мент; в ней содержится не только и не столько непосред­ственное оценочное суждение «занимающего определен­ную позицию субъекта»; ее существенное содержание со­ставляет. как мы видели, «знание» о возможных «отнесе­ниях к ценности», то есть она предполагает способ­ность — хотя бы теоретически — изменять «точку зре­ния» по отношению к объекту. Обычно говорят, имея это в виду, что нам надлежит «объективно оценить» какое-либо событие, прежде чем оно в качестве объекта «войдет» в историю, но это именно ведь не означает, что оно может оказать каузальное «воздействие». Мы не будем дальше развивать наши соображения об отноше­нии «переживания» к «знанию» и надеемся, что все вышесказанное достаточно ясно показало не только то, что понятие у Э. Майера «исторического» как «оказы­вающего воздействие» недостаточно полно, но и то, чем это объясняется. В нем прежде всего нет логического разделения на «первичный» исторический объект, «отне­сенный к ценности» культурный «индивидуум», с кау­зальным «объяснением» становления которого связан наш интерес, и «вторичные» исторические данные, то есть причины, к которым в ходе каузального регрессив­ного движения сводится «ценностное» своеобразие этого индивида. Принципиальная цель такого сведения — достичь «объективной» значимости в качестве эмпири­ческой истины с такой же несомненностью, как в любом другом эмпирическом познании; и только в зависимости от полноты материала решается чисто фактический, а не

[459]

логический вопрос, будет ли данная цель реализована, совершенно так же, как это происходит при объяснении конкретного явления природы. «Субъективно» в опре­деленном смысле (к пояснению которого мы не будем здесь возвращаться) не установление исторических «причин» рассматриваемого «объекта», а вычленение самого исторического «объекта», «индивидуума», ибо последнее решается соотнесением с ценностью, «пости­жение» которой подвержено историческому изменению. Поэтому Э. Майер заблуждается, полагая [с. 45], что в истории мы «никогда» не обретем «абсолютного и без­условно значимого» познания, — это неверно, если гово­рить о «причинах». Однако столь же неверно утверждать, что «такой же» характер носит познание в области есте­ственных наук, ничем якобы не отличающееся от исто­рического. Это не соответствует природе «исторического индивидуума», то есть той роли, которую играют «цен­ности» в истории, а также и их модальности. (Как бы ни относиться к «значимости» этих «ценностей» как тако­вых, она нечто принципиально гетерогенное значимости причинной связи, которая является эмпирической истиной, пусть даже в философском смысле обе они в конечном счете мыслятся как нормативные.) Ибо ориентированные на «ценности» «точки зрения», с которых мы рассмат­риваем культурные объекты, в результате чего они толь­ко и становятся для нас «объектами» исторического ис­следования, подвержены изменению: а поскольку и до той поры, пока они являются таковыми (при условии, что «материал источников» остается неизменным, из чего мы постоянно исходим в нашем логическом анализе), исторически «существенными» будут становиться все новые «факты» и всегда по-новому. Такого рода обуслов­ленность «субъективными» ценностями совершенно чуж­да тем естественным наукам, которые по своему типу близки механике, и именно в этом состоит специфиче­ское «отличие» их от исторического исследования.

Подведем итог. В той мере, в какой «толкование» объекта является «филологическим» в обычном значении этого слова, например толкованием языка литературного произведения, оно служит для истории технической вспомогательной работой. В той мере, в какой филоло­гическая интерпретация, «толкуя», анализирует харак­терные черты своеобразия определенных «культурных эпох», лиц или отдельных объектов (произведений ис-

[460]

кусства, литературы), она служит образованию историче­ских понятий. Причем если рассматривать данную со­отнесенность в логическом аспекте, такая интерпретация либо подчиняется требованиям исторического исследова­ния, способствуя познанию каузально релевантных ком­понентов конкретной исторической связи как таковых, либо, наоборот, руководит им и указывает ему путь, «толкуя» содержание объекта — «Фауста», «Орестейи» или христианства определенной эпохи и т.д.—в аспекте возможных соотнесений их с ценностью, и тем самым ставит «задачи» каузальному историческому исследова­нию, то есть становится его предпосылкой. Понятие «культуры» конкретного народа и эпохи, понятие «хрис­тианства», «Фауста» или — что чаще остается незаме­ченным — понятие «Германии» и прочие объекты, образо­ванные в качестве понятий исторического исследования, суть индивидуальные ценностные понятия, то есть образо­ванные посредством соотнесения с ценностными идеями.

Если мы (коснемся и этого) превращаем в предмет анализа самые эти оценки, которые мы прилагаем к фак­там, мы занимаемся — в зависимости от нашей позна­вательной цели — либо философией истории, либо психо­логией «исторического интереса». Если же мы, напротив, рассматриваем конкретный «объект» в рамках «ценност­ного анализа», то есть «интерпретируем» его во всем своеобразии таким образом, что «суггестивно» пред­варяем возможные его оценки, предполагаем воссоздать творение культуры в «сопереживании», как это обычно (впрочем, совершенно неверно) называют, то подобная интерпретация еще не есть историческое исследование (в этом «зерно истины» формулировки Э. Майера). Хотя последняя, безусловно, совершенно необходимая forma formans* исторического «интереса» к объекту, его пер­вичного понятийного формирования в качестве «индиви­дуума» и каузального исторического исследования, кото­рое лишь .благодаря этому становится осмысленным. И как бы ни формировали объект и ни прокладывали путь работе историка привычные повседневные оценки (как обычно случается в начале всякой «истории» поли­тических сообществ, в частности «истории» собственного государства), и пусть даже историк уверен в том, что при изучении этих твердо установленных «объектов» он

[461]

как будто (впрочем, только на первый взгляд и для повседневного употребления в быту) не нуждается в особой их ценностной интерпретации и ощущает себя «подлинно» в своей области, — как только он свернет со столбовой дороги и захочет обрести новое важное понимание политического «своеобразия» государства или политического духа, он и здесь будет вынужден дейст­вовать в соответствии с логическим принципом, совер­шенно так же, как это делает интерпретатор «Фауста». Впрочем, в одном Э. Майер прав: там, где анализ не выходит за пределы «толкования» самодовлеющей цен­ности, где не занимаются его каузальным сведением и не ставится вопрос о том, что «означает» данный объект каузально, в сопоставлении с другими, более широкими и более современными объектами культуры, — там еще нет подлинного исторического исследования, и историк видит в этом лишь материал для постановки исторических проблем. Не выдерживает критики, по-моему, только то обоснование, которое дает всему этому Э. Майер. Если Э. Майер видит принципиальную противоложность есте­ственных наук и истории в том, что в первом случае ма­териал рассматривается «систематически» в «данном его состоянии», если, например, и Риккерт выдвинул недавно понятие «систематических наук о культуре» (хотя прежде он рассматривал «систематику» как специфическое свой­ство естественных наук, противопоставляя ее методу «исторических наук, наук о культуре» также и в области «социальной» и «духовной» жизни), то мы считаем своей задачей рассмотреть в особом разделе, что же все-таки может означать «систематика» и каково отношение ее различных типов к историческому исследованию и есте­ственным наукам27. Изучение античной, в частности греческой, культуры, сама форма исследования антич­ности, которую Э. Майер определил как «филологиче­ский» метод, стала практически возможной после опре­деленного языкового овладения материалом. Однако утверждение этого метода обусловлено не только назван­ным обстоятельством, но и деятельностью ряда выдаю­щихся исследователей и прежде всего тем «значением», которое до сих пор имела для нашего духовного форми­рования культура классической древности. Попытаемся сформулировать в резком и поэтому чисто теоретическом выражении те точки зрения на античную культуру, кото­рые в принципе возможны. Одна из них — это представ-

[462]

дение об абсолютной ценностной значимости античной культуры; то, как оно отражено в гуманизме, у Винкель-мана и, наконец, во всех разновидностях так называе­мого «классицизма», мы здесь рассматривать не будем. С этой точки зрения, если довести ее до ее логического завершения, компоненты античной культуры — при усло­вии, что «христианские» воззрения нашей культуры или продукты рационализма не привнесли в нее «добавления» или «преобразования», — являются, во всяком случае виртуально, компонентами культуры как таковой, но не потому, что они оказали «каузальное» воздействие в том смысле, как это понимает Э. Майер, а потому, что в своей абсолютной ценностной значимости они должны. каузально воздействовать на наше воспитание. Именно поэтому античная культура являет собой прежде всего объект интерпретации in usum scholarum* , для воспи­тания нации, превращения ее в культурный народ. «Фи­лология» в самом широком ее значении как «познание познанного» видит в античности нечто принципиально надысторическое, некую вневременную значимость. Дру­гая, современная точка зрения, прямо противоположная первой, гласит: культура античности в подлинном ее своеобразии настолько бесконечно далека от нас, что совершенно бессмысленно стремиться дать «подавляю­щему большинству» понимание ее истинной «сущности». Она является объектом высокой ценности для тех не­многих, кто хочет погрузиться в навсегда исчезнувшую, неповторимую в своих существенных чертах, высшую форму человечности, обрести от соприкосновения с этой культурой некое «художественное наслаждение»28. И на­конец, согласно третьей точке зрения, изучение древнего мира соответствует определенному направлению научных интересов, предоставляя богатейший этнографический материал для образования общих понятий, аналогий и закономерностей развития в доистории не только нашей, но «любой» культуры вообще. Достаточно вспомнить об успехах в наши дни сравнительной истории религий, кото­рые были бы немыслимы без использования наследия древности на основе специальной филологической под­готовки. С данной точки зрения античности уделяется внимание постольку, поскольку содержание ее культуры может быть использовано в качестве средства познания

[463]

при образовании общих «типов», но в ней не видят — в отличие от «понимания» первого типа — ни культурных норм длительной значимости, ни — в отличие от «пони­мания» второго типа — абсолютно неповторимого цен­ностного объекта индивидуального созерцания.

Из сказанного явствует, что для всех трех сформули­рованных нами, как было сказано, чисто «теоретических» точек зрения занятие античной историей представляет интерес для осуществления определенных целей при «изу­чении древности», из чего даже без каких-либо коммента­риев очевидно, что все они далеки от интересов историка, поскольку их основной целью является отнюдь не пости­жение истории. Однако, если, с другой стороны, Э. Майер действительно считает необходимым исключить из исто­рии древнего мира то, что с современной точки зрения не оказывает больше исторического воздействия, тогда все те, кто ищет в древности нечто большее, чем истори­ческую «причину», решат, что он фактически оправды­вает своих противников. Все почитатели ценных трудов Э. Майера сочтут за благо, что у него не может быть серьезного намерения провести эту идею на практике, и надеются, что он и не предпримет подобной попытки в угоду неверно сформулированной теории29.

  1   2   3



Скачать файл (743.8 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации