Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Макс Вебер. Избранные произведения - файл М. Вебер О некоторых категориях понимающей социологии.rtf


Загрузка...
Макс Вебер. Избранные произведения
скачать (743.8 kb.)

Доступные файлы (7):

М. Вебер Город.doc857kb.21.03.2004 22:06скачать
М. Вебер Критические исследования в области логики наук о культуре.rtf675kb.16.10.2001 03:43скачать
М. Вебер Наука как призвание и профессия.rtf241kb.15.08.2004 04:42скачать
М. Вебер Объективность социально-научного и социально- политического познания.rtf591kb.16.10.2001 03:43скачать
М. Вебер О некоторых категориях понимающей социологии.rtf430kb.16.10.2001 03:43скачать
М. Вебер Протестантская этика и дух капитализма.doc1363kb.15.08.2004 04:47скачать
М. Вебер Типы господства.doc103kb.28.04.2004 04:53скачать

М. Вебер О некоторых категориях понимающей социологии.rtf

  1   2   3
Реклама MarketGid:
Загрузка...
Макс Вебер
О НЕКОТОРЫХ КАТЕГОРИЯХ ПОНИМАЮЩЕЙ1 СОЦИОЛОГИИ

1. СМЫСЛ «ПОНИМАЮЩЕЙ» СОЦИОЛОГИИ
В поведении (Verhalten) людей («внешнем» и «внут­реннем») обнаруживаются, как и в любом процессе, свя­зи и регулярность. Только человеческому поведению при­сущи, во всяком случае полностью, такие связи и регу­лярность, которые могут быть понятно истолкованы. По­лученное посредством истолкования «понимание» пове­дения людей содержит специфическую, весьма различную по своей степени качественную «очевидность». Тот факт, что толкование обладает такой «очевидностью» в особенно высокой степени, сам по себе отнюдь не свиде­тельствует об его эмпирической значимости. Ибо одина­ковое по своим внешним свойствам и по своему резуль­тату поведение может основываться на самых различных констелляциях мотивов, наиболее понятная и очевидная из которых отнюдь не всегда является определяющей. «Понимание» связи всегда надлежит — насколько это возможно — подвергать контролю с помощью обычных методов каузального сведения, прежде чем принять пусть даже самое очевидное толкование в качестве значимого «понятного объяснения». Наибольшей «очевидностью» отличается целерациональная интерпретация. Целера­циональным мы называем поведение, ориентированное только на средства, (субъективно) представляющиеся адекватными для достижения (субъективно) однозначно воспринятой цели. Мы понимаем отнюдь не только целе­рациональное поведение, мы «понимаем» и типические процессы, основанные на аффектах, и их типические по­следствия для поведения людей. «Понятное» не имеет четких границ для эмпирических дисциплин. Экстаз и ми­стическое переживание, так же как известные типы пси-

[495]

хопатических связей или поведение маленьких детей (а также не интересующее нас в данной связи поведение животных), не доступны нашему пониманию и основан­ному на нем объяснению в такой мере, как другие про­цессы. Дело не в том, что нашему пониманию и объясне­нию недоступно «отклонение от нормального» как тако­вое. Напротив, именно постигнуть совершенно «понятное» и вместе с тем «простое», полностью соответствующее «правильному типу» (в том смысле, который будет вско­ре пояснен), может быть задачей, значительно превышаю­щей средний уровень понимания. «Не надо быть Цеза­рем, чтобы понимать Цезаря» — как принято говорить. В противном случае заниматься историей вообще не име­ло бы никакого смысла. И наоборот, существуют явле­ния, рассматриваемые нами как «собственные», а именно «психические», совершенно будничные реакции человека, которые, однако, в своей взаимосвязи вообще не обла­дают качественно специфической очевидностью, свойст­венной «понятному». Так, например, процесс тренировки памяти и интеллекта лишь частично «доступен понима­нию», ничуть не более, чем ряд психопатических проявле­ний. Поэтому науки, основанные на понимании, рассмат­ривают устанавливаемую регулярность в подобных пси­хических процессах совершенно так же, как закономер­ности физической природы.

Из специфической очевидности целерационального поведения не следует, конечно, делать вывод о том, что социологическое объяснение ставит своей целью именно рациональное толкование. Принимая во внимание роль, которую в поведении человека играют «иррациональные по своей цели» аффекты и «эмоциональные состояния», и тот факт, что каждое целерационально понимающее рассмотрение постоянно наталкивается на цели, которые сами по себе уже не могут быть истолкованы как рацио­нальные «средства» для других целей, а должны быть просто приняты как целевые направленности, не допу­скающие дальнейшего рационального толкования, — даже если их возникновение как таковое может служить предметом дальнейшего «психологически» понятного объяснения,— можно было бы с таким же успехом ут­верждать прямо противоположное. Правда, поведение, доступное рациональному толкованию, в ходе социологи­ческого анализа понятных связей очень часто позволяет конструировать наиболее подходящий «идеальный тип».

[496]

Социология, подобно истории, дает сначала «прагмати­ческое» истолкование, основываясь на рационально по­нятных связях действий. Именно так создается в поли­тической экономии рациональная конструкция «экономи­ческого человека». Такой же метод применяется и в по­нимающей социологии. Ведь ее специфическим объектом мы считаем не любой вид «внутреннего состояния» или внешнего отношения, а действие. «Действием» же (вклю­чая намеренное бездействие или нейтральность) мы всегда называем понятное отношение к «объектам», то есть такое, которое специфически характеризуется тем, что оно «имело» или предполагало {субъективный) смысл, независимо от степени его выраженности. Буддий­ское созерцание и христианская аскеза осмысленно соот­несены с «внутренними» для действующих лиц объекта­ми, а рациональная экономическая деятельность чело­века, распоряжающегося материальными благами, — с «внешними» объектами. Специфически важным для пони­мающей социологии является прежде всего поведение, которое, во-первых, по субъективно предполагаемому действующим лицом смыслу соотнесено с поведением других людей, во-вторых, определено также этим его осмысленным соотнесением и, в-третьих, может быть, ис­ходя из этого (субъективно) предполагаемого смысла, понятно объяснено. Субъективно осмысленно соотнесены с внешним миром, и в частности с действиями других, и аффективные действия, и такие косвенно релевантные для поведения «эмоциональные состояния», как «чувство собственного достоинства», «гордость», «зависть», «рев­ность». Однако понимающую социологию интересуют здесь не физиологические, ранее называвшиеся «психо­физическими» явления, например изменение пульса или быстроты реакции и т. п., и не чисто психические данно­сти, такие, как, например, сочетание напряжения с ощу­щением удовольствия или неудовольствия, посредством .которых эти явления могут быть охарактеризованы. Социология дифференцирует их по типам смысловой (прежде всего внешней) соотнесенности действия, и поэ­тому целерациональность служит ей — как мы вскоре увидим — идеальным типом именно для того, чтобы оце­нить степень его иррациональности. Только если опреде­лять (субъективно предполагаемый) смысл этой «соотне­сенности» как «внутренние» пласты человеческого пове­дения (такую терминологию нельзя не считать вызываю-

[497]

щей сомнение), можно было бы сказать, что понимающая социология рассматривает названные явления исключи­тельно «изнутри», но это означало бы: не посредством перечисления их физических или психических черт. Сле­довательно, различия психологических свойств в поведе­нии не релевантны для нас сами по себе. Тождество смысловой соотнесенности не связано с наличием одина­ковых «психических» констелляций, хотя и несомненно, что различия в одной из сторон могут быть обусловлены различиями в другой. Такая категория, как, например, «стремление к наживе», вообще не может быть отнесена к какой-либо «психологии»; ибо при двух сменяющих друг друга владельцах «одного и того же» делового предприятия «одинаковое» стремление к «рентабельно­сти» может быть связано не только с совершенно гетеро­генными «качествами характера», но и обусловлено в процессе совершенно одинаковой реализации и в конеч­ном результате прямо противоположными «психически­ми» констелляциями и чертами характера; при этом и важнейшие (для психологии), решающие «целевые на­правленности» могут не быть родственны друг другу. Со­бытия, лишенные смысла, субъективно соотнесенного с поведением других, по этому одному еще не безразличны с социологической точки зрения. Напротив, именно в них могут содержаться решающие условия, а следова­тельно, причины, определяющие поведение. Ведь для по­нимающей науки человеческие действия в весьма сущест­венной степени осмысленно соотносятся с не ведающим осмысл.ения «внешним миром», с явлениями и процессами природы: теоретическая конструкция поведения изолиро­ванного экономического человека, например, создана именно на этой основе. Однако значимость процессов, не обладающих субъективной «смысловой соотнесенностью», таких, например, как кривая рождаемости и смертности, формирование посредством естественного отбора антро­пологических типов, а также чисто психические факторы, принимается понимающей социологией просто в качестве «условий» и «следствий», на которые ориентируются осмысленные действия, подобно тому как в экономиче­ской науке используются климатические данные или дан­ные из области физиологии растений.

Явления наследственности не могут быть поняты на основе субъективно предполагаемого смысла и тем мень­ше, чем точнее становятся естественнонаучные определе-

[498]

ния их условий. Предположим, например, что когда-либо удастся (мы сознательно не пользуемся здесь специаль­ной терминологией) приближенно установить связь между наличием определенных социологически релевант­ных качеств и импульсов, таких, например, которые спо­собствуют либо стремлению к определенным типам со­циального влияния и власти, либо шансам этого достиг­нуть наличием способности к рациональной ориентации действий вообще или других отдельных интеллектуаль­ных качеств, с одной стороны, и индексом черепа или принадлежностью к обладающей какими-либо признака­ми группе людей — с другой. Тогда понимающей социо­логии пришлось бы, без всякого сомнения, принять во внимание эти специальные данные так же, как она при­нимает во внимание, например, последовательность ти­пических возрастных стадий или смертность людей. Од­нако подлинная ее задача состояла бы именно в том, чтобы, интерпретируя, объяснить: 1. Посредством каких осмысленно соотнесенных действий (будь то с объектами внешнего или собственного внутреннего мира) люди, обладающие специфическими унаследованными качества­ми, пытались осуществить свое стремление, обусловлен­ное, помимо других причин, и этими качествами; в какой степени и по какой причине им это удавалось или не удавалось? 2. Какие понятные нам последствия подоб­ное (обусловленное наследственностью) стремление имело для осмысленно соотнесенного поведения других людей?

^ II. ОТНОШЕНИЕ К «ПСИХОЛОГИИ»

Из всего сказанного очевидно, что понимающая со­циология не есть часть «психологии». Ведь непосредст­венно «наиболее понятный» тип смысловой структуры действий представляют собой действия, субъективно строго рационально ориентированные на средства, ко­торые (субъективно) рассматриваются в качестве одно­значно адекватных для достижения (субъективно) одно­значно и ясно постигнутых целей. Причем наиболее по­нятно оно в том случае, когда и самому исследователю применяемые средства представляются наиболее адекват­ными поставленным целям. Когда подобные действия «объясняют», это отнюдь не означает, что их выводят из «психических» данных; напротив, это означает, что их

[499]

стремятся вывести из ожиданий (и только из них), кото­рые субъективно связываются с поведением объектов (субъективная целерациональность) и которые могут быть с этим связаны на основании значимого опыта (объективная рациональность правильности). Чем одно­значнее действие ориентировано по типу рациональной правильности, тем менее смысл его может быть понят с помощью каких-либо психологических соображений. На­против, при любом объяснении «иррациональных» дейст­вий, то есть таких, где либо не принимаются во внимание «объективно» правильные условия целерационального действия, либо (вторая возможность) и субъективно в значительной степени исключаются целерациональные со­ображения действующего лица (например, при «бирже­вой панике»), необходимо прежде всего установить сле­дующее: каким было бы это действие в рациональном идеально-типическом пограничном случае при абсолют­ной рациональности цели и рациональной правильности. Ибо только тогда, когда это установлено, может быть вообще, как показывает простейшее наблюдение, совер­шено каузальное сведение хода событий как к объектив­но, так и к субъективно «иррациональным» компонентам, так как только тогда мы знаем, что же в этом действии объясняется только «психологически» (как принято ха­рактерным образом формулировать): другими словами, что следует сводить к связям, которые основаны на объективно ложной ориентации или на субъективной ир­рациональности по цели, а в последнем случае либо на постигаемых только в опыте, но совершенно непонятных, либо на понятных, но не поддающихся целерациональ­ному истолкованию мотивах. Иного средства нет и для определения того, что (предположительно) в полностью известном «психическом» процессе оказалось релевант­ным для характера действия. Это относится без каких-либо исключений к любому историческому и социологи­ческому каузальному сведению. Что касается последних «с очевидностью» постигаемых и в этом смысле «доступ­ных пониманию» («переживанию посредством вчувство-вания») «целевых направленностей», на которые натал­кивается понимающая психология (например, полового инстинкта), то они не более чем данности, которые в принципе следует просто принимать, абсолютно так же, как мы приняли бы любую другую, даже совершенно чуждую осмыслению констелляцию фактических данных.

[500]

Между совершенно (субъективно) целерациональным поведением и совершенно непонятными психическими данностями находятся так называемые «психологически» понятные (иррациональные по цели) связи (на весьма сложной казуистике этой проблемы мы здесь даже вкратце останавливаться не будем), объединенные в реальности множеством скользящих переходов. Субъек­тивно целерационально ориентированное действие и дей­ствие, «правильно» ориентированное на то, что объектив­но значимо (рационально правильно), — в корне различ­ные понятия. Исследователю, которому надлежит объяс­нить определенное действие, оно может казаться в выс­шей степени целерациональным, хотя и ориентированным на совершенно неубедительные, с его точки зрения, ис­ходные позиции действующего лица. Так, например, действия, ориентированные на магические представления, субъективно подчас значительно более целерациональны по своему характеру, чем какое-либо немагическое, «ре­лигиозное» поведение, так как с ростом расколдования мира религиозность неизбежно вынуждена (субъективно) все более прибегать к иррациональным по цели смысло­вым связям (например, основанным на определенной «настроенности» или мистическим). Однако, оставляя в стороне проблему каузального сведения, следует указать на то, что в историческом и социологическом исследо­ваниях постоянно приходится также заниматься и отно­шением действительного, понятного по своему смыслу поведения к тому, каким оно должно было бы быть по своему типу, чтобы соответствовать «значимому» (для самого исследователя) типу — назовем его «правиль­ным». Для определенных (не всех) целей исторической и социологической науки тот факт, что субъективно осмыс­ленное поведение (мышление или действие) ориентиро­вано соответственно правильному типу, в противоречии с ним или приближенно к нему, чрезвычайно важен «сам по себе», то есть вследствие лежащего в его основе отнесения к ценности. Далее, это обстоятельство обычно оказывается решающим каузальным моментом во внеш­нем аспекте — для «результата» действий. Следователь­но, при таком положении дел конкретно-исторические или типично социологические предпосылки могут быть открыты — по крайней мере в той степени, в какой сте­пень идентичности, отклонения или противоречия эмпи­рического процесса по сравнению с правильным типом

[501]

становится понятной, а тем самым и объяснимой посред­ством категории «адекватной смыслу причинной обуслов­ленности». Совпадение с «правильным типом» составляет «самую понятную каузальную связь», поскольку именно она «наиболее адекватна смыслу». «Адекватной смыслу причинной обусловленностью» в истории логики пред­ставляется тот факт, что при наличии определенной субъективно осмысленной связи различных соображений по логическим вопросам («состояние проблемы») мысли­телю «приходит в голову» идея, приближающаяся к ре­шению правильного типа, в принципе подобно тому, как ориентация поведения на познанную «опытным путем» действительность представляется нам специфически «аде­кватно по своему смыслу причинно обусловленной». Од­нако фактическое приближение реальных действий к пра­вильному типу, а следовательно, фактическая объектив­ная рациональная правильность, еще очень далеки от обязательного совпадения с субъективно целерациональ­ными действиями, то есть ориентированными на пол­ностью однозначно осознанные цели и на полностью осоз­нанный выбор «адекватных» для этого средств. Значи­тельная часть исследований в области понимающей пси­хологии направлена в настоящее время на выявление недостаточно или вообще не замеченных, следовательно, в этом смысле не субъективно рационально ориентиро­ванных связей, которые, однако, фактически идут глав­ным образом в направлении объективно «рационально» понятной связи. Если полностью отвлечься от ряда областей исследования так называемого психоанализа, который носит именно такой характер, то окажется, что в конструкции, подобной теории Ressentiment у Ницше, со­держится толкование, в котором из прагматической на­правленности интересов (недостаточно или вообще не замеченной, так как, по вполне понятным причинам, в них «не признавались») выводится объективная реаль­ность внешнего или внутреннего отношения. Впрочем — совершенно в том же (методологическом) смысле, — это делается в опередившей ее на несколько десятилетий теории экономического материализма. В подобных слу­чаях субъективная целерациональность (даже если она не замечена) и объективная рациональность правильнос­ти очень легко вступают в не вполне ясные взаимоотно­шения, которыми мы здесь, однако, заниматься не будем. Наша задача заключалась в том, чтобы указать (хотя

[502]

и неточно), насколько проблематичен и ограничен «чисто психологический» аспект понимания. На одной стороне перед нами незамеченная относительно высокая степень рациональности (в которой не сознаются) поведения, как будто совершенно иррационального по своей цели, — оно «понятно» вследствие этой рациональности. На дру­гой — несчетное число раз (особенно в истории культу­ры) обнаруживаемое свидетельство того, что явления, как будто непосредственно целерационально обусловлен­ные, в действительности исторически возникли благодаря совершенно иррациональным мотивам, а затем они, по­скольку изменившиеся условия жизни придали им вы­сокую степень технической «рациональной правильнос­ти», «адаптируясь», сохранились и в ряде случаев ши­роко распространились.

Социология принимает во внимание, конечно, не толь­ко наличие таких «выдвинутых» мотивов поведения, как «замена удовлетворения» инстинктов и т. п., но, и прежде всего, то, что просто «непонятные» качественные компо­ненты мотивационного процесса в значительной степени определяют также его смысловую соотнесенность и ха­рактер его воздействия. «Одинаковое» по своей смыс­ловой соотнесенности поведение уже при чисто количест­венном различии в «быстроте реакции» участников в своей конечной стадии часто проходит совершенно раз­личным способом. Именно подобные различия, а тем бо­лее качественные моменты, ведут к тому, что «одинако­вые» вначале по своей «смысловой» соотнесендости моти-вационные сцепления в результате нередко перемещают­ся на пути, гетерогенные и по своему смысловому зна­чению.

Для социолога нет четких границ между: 1) более или менее приближенно достигнутым типом правильнос­ти; 2) типом (субъективно), целерационально ориентиро­ванным; 3) более или менее осознанным или замеченным и более или менее однозначно целерационально ориенти­рованным поведением; 4) поведением нецелерациональ­ным, но понятным по своим смысловым связям; 5) по­ведением, мотивированным более или менее понятной смысловой связью, в большей или меньшей степени пре­рываемой непонятными, отчасти также определяющими ее моментами; 6) наконец, совершенно непонятными пси­хическими и физическими данностями «в» человеке и «связанными» с ним. Социолог считает само собой разу-

[503]

моющимся, что «рационально правильное» поведение не всегда субъективно обусловлено целерационально и что реальное поведение определяют в первую очередь не ло­гически рационально выявляемые, а, как принято гово­рить, «психологические» связи. Так, логически можно было бы прийти к выводу, что следствием мистически-созерцательной религиозности должно быть безразличие к тому, обретут ли спасение другие люди, а следствием веры в предопределение — фатализм или даже этическая аномия. В действительности же такая религиозность может в некоторых типических случаях привести к своего рода эйфории, субъективно ощущаемой как некая свое­образная безобъектная любовь, что, во всяком случае, представляет собой частично «непонятную» связь: в социальном поведении такое чувство часто выражается в виде некоего «акосмизма любви», что уже, конечно, является не целерационально, но психически «понятной» связью. Что же касается веры в предопределение, то при наличии известных (вполне понятных) условий она может специфически рационально понятным образом превратить в глазах верующего его способность к активной этической деятельности в залог его спасения и тем самым пол­ностью раскрыть это качество частично целерациональ­ным, частично совершенно понятным по своему смыслу образом. С другой стороны, однако, вера в предопреде­ление в свою очередь может быть «психологически» по­нятным образом продуктом весьма определенных, также понятных по смыслу своих связей, жизненных судеб и качеств «характера» (которые следует принимать как данность). Короче говоря, отношение понимающей социо­логии к психологии в каждом отдельном случае различно по своему характеру. Объективно рациональная правиль­ность служит в социологии идеальным типом по отно­шению к эмпирическому поведению, ценностно рацио­нальная — по отношению к психологически понятному по своему смыслу, понятное по своему смыслу — по отношению к непонятно мотивированному: посредством сопоставления поведения того или иного характера с соответствующим идеальным типом устанавливаются каузально релевантные иррациональности (в каждом случае в различном смысле слова) для осуществления каузального сведения.

Социология категорически отвергает утверждение, будто «понимание» и «объяснение» не взаимосвязаны,

[504]

хотя и совершенно верно, что исследование в обоих слу­чаях начинается на противоположных полюсах проис­ходящего; частности, статистическая повторяемость по­ведения ни на йоту не делает «понятнее» его смысл, а оптимальная степень «понятности» как таковая никак не влияет на повторяемость, более того, при абсолютной субъективной целерациональности обычно даже противо­речит ей. Несмотря на это, понятные в смысловом отно­шении духовные связи, особенно целерационально ориен­тированные мотивации, безусловно, могут с социологи­ческой точки зрения служить звеньями каузального ряда, который начинается, например, с «внешних» обстоя­тельств и в конечном итоге вновь ведет к «внешнему» поведению. Чисто «смысловые» интерпретации конкрет­ного поведения как таковые даже при наибольшей «оче­видности» и для социологии являют собой, конечно, лишь гипотезы каузального сведения. Они нуждаются в самой тщательной верификации, осуществляемой в принципе совершенно такими же средствами, как верификация лю­бой другой гипотезы. Гипотезы такого рода мы считаем приемлемыми, если в каждом отдельном случае можно в самой различной степени исходить из «шанса», что даны (субъективно) «осмысленные» мотивационные сцепления. Ведь каузальные ряды, в которые посредством интерпре­тирующих гипотез включены целерационально ориентиро­ванные мотивации, допускают при определенных благо­приятных обстоятельствах (и именно в соотнесении с такой рациональностью) прямую статистическую провер­ку и в этих случаях, следовательно (относительно), опти­мальное доказательство их значимости в качестве «объяснений». И наоборот, статистические данные (к ним относятся, в частности, и многие данные «эксперимен­тальной психологии») повсюду, где они свидетельствуют о характере или следствиях поведения, в котором содер­жатся элементы, допускающие понятное истолкование, лишь в тех случаях для нас «объяснены», если они действительно осмысленно истолкованы в конкретном случае.

И наконец, степень рациональной правильности пове­дения является для эмпирической дисциплины вопросом эмпирическим. Ибо эмпирические дисциплины — там, где речь идет о реальных отношениях между их объектами (а не об их собственных логических предпосылках),— неизбежно изучают «наивный реализм», только изучают

[505]

его в различных формах, в зависимости от качественного характера объекта. Поэтому математические и логиче­ские положения и нормы в науке в том случае, когда они являются объектом социологического исследования — если, например, степень их рационально правильного «применения» становится целью статистического обсле­дования, — «логически» рассматриваются в социологии только как конвенциональные условия практического поведения, хотя, с другой стороны, их значимость служит «предпосылкой» работы исследователя. Есть, конечно, в нашем исследовании такая важная проблематика, где именно отношение эмпирического поведения к правиль­ному его типу становится также реальным каузальным моментом развития эмпирических событий. Однако выяв­ление такого положения вещей должно быть целью, кото­рая служит не устранению эмпирического характера объекта, но определяется отнесением к ценности, обус­ловливает характер применяемых идеальных типов и их функций. Важную и трудную даже по своему смыслу общую проблематику «рационального» в истории не сле­дует здесь рассматривать мимоходом2. Во всяком случае, для общих понятий социологии применение «правильного типа» в логическом понимании принципиально составляет лишь один, хотя часто и очень важный, случай образо­вания идеального типа. Именно по своему логическому принципу его роль в общем аналогична той, которую в определенных обстоятельствах в зависимости от цели исследования может играть целесообразно выбранный «неправильный тип». Для последнего, правда, все еще является решающим моментом дистанция между ним и «значимым». Но логически нет различия в том, сконст­руирован ли идеальный тип из понятных по своему смыс­лу или из специфических, далеких от осмысления связей. Подобно тому как в первом случае идеальный тип об­разует значимая «норма», во втором случае его образует эмпирически сублимированная до уровня «чистого» типа фактическая данность. Однако и в первом случае эмпи­рический материал не формируется категориями «сферы значимости». Из нее взят только конструированный иде­альный тип. В какой мере именно правильный тип ока­жется целесообразным в качестве идеального типа, за­висит только от отнесения к ценности.

[506]
^ III. ОТНОШЕНИЕ К ДОГМАТИКЕ ПРАВА
Цель нашего исследования—доказать, что «пони­мание» составляет, по существу, и причину того, что понимающая социология (в нашем смысле) рассматри­вает отдельного индивида и его действие как первичную единицу, как «атом» (если считать допустимым это само по себе сомнительное сравнение). В соответствии с дру­гими задачами индивид может, конечно, определяться как совокупность психических, химических и любых дру­гих «процессов». Но для социологии все, что преступает порог того отношения к «объектам» (внутреннего или внешнего мира), которое допускает осмысленное толко­вание, принимается во внимание в такой же степени, как явления «чуждой смыслу» природы, как условие или предмет субъективного смыслового соотнесения. По той же причине для социологического исследования индивид являет собой и верхнюю границу осмысленного поведе­ния, он — его единственный носитель. И замаскировать это не способна ни одна как будто отклоняющаяся от этого форма выражения. Не только специфика языка, но и специфика нашего мышления неизбежно ведут к тому, что понятия, с помощью которых постигается поведение людей, выявляют его в облике устойчивого бытия, вещно­го или ведущего свое самостоятельное существование «личностного» образования. Сказанное относится в пер­вую очередь именно к социологии. Такие понятия, как «государство», «сообщество» (Genossenschaft), «феода­лизм» и т.п., в социологическом понимании означают — если выразить это в общей форме — категории опреде­ленных видов совместной деятельности людей, и задача социологии заключается в том, чтобы свести их к «понят­ному» поведению, а такое сведение всегда означает толь­ко одно — сведение к поведению участвующих в этой деятельности отдельных людей. В исследованиях иного рода это совершенно не обязательно обстоит таким об­разом. В первую очередь социология отличается от юри­дического отношения к объекту. В юриспруденции «госу­дарство» при известных обстоятельствах рассматривает­ся, подобно отдельному человеку, как «юридическое ли­цо», так как в юридическом исследовании, направленном на истолкование объективного смысла, то есть на такое содержание правовых положений, каким оно должно быть, подобного рода понятийное вспомогательное сред-

[507]

ство может восприниматься как полезное или даже необ­ходимое. Совершенно так же правовое положение видит в эмбрионах «юридические лица», тогда как для эмпири­ческих понимающих дисциплин даже в поведении ребен­ка граница между чистой данностью практически реле­вантного поведения и «поведения», понятного по своему смыслу, не может быть четко проведена. Социология в той мере, в какой «право» попадает в орбиту ее иссле­дования, занимается не выявлением логически верного «объективного» содержания «правовых положений», а действиями, в качестве детерминантов и результантов ко­торого могут, конечно, играть значительную роль — на­ряду с прочими факторами — и представления людей о «смысле» и «значимости» определенных правовых поло­жений. За пределы этого, то есть за пределы простой констатации фактического наличия подобного представ­ления о значимости, социология выходит лишь постольку, поскольку она, во-первых, принимает во внимание веро­ятность распространенности подобных представлений и, во-вторых, в силу того факта, что господствующие в умах ряда людей эмпирически определенные представ­ления о «смысле» считающегося значимым «правового положения» могут привести в известных условиях к рацио­нальной ориентации поведения на какие-либо «ожида­ния» и, следовательно, предоставить конкретным индиви­дам определенные «шансы». Это может серьезно влиять на их поведение. Таково понятийное социологическое понимание эмпирической «значимости» «правового поло­жения». Поэтому с социологической точки зрения слово «государство», если оно вообще применяется, означает только вид человеческого поведения особого рода. Если в социологии здесь, как и в ряде случаев, приходится пользоваться термином, применяемым и в юридической науке, то его «юридически» правильный смысл совсем не тот, который имеет в виду социолог. Однако неизбежная судьба социологии такова, что, исследуя реальное пове­дение, где «типические» случаи постоянно переходят друг в друга, ей очень часто приходится применять строгие (поскольку они основаны на силлогистической интерпре­тации норм) юридические термины, которым она затем придает собственный, в корне отличный от юридического смысл. К этому присоединяется еще то обстоятельство, что в соответствии с природой объекта в социологии постоянно приходится действовать таким образом: «при-

[508]

вычные», известные из повседневности смысловые связи используются для дефиниции других связей, а затем с помощью последних они в свою очередь обретают свою дефиницию. Несколько таких примеров мы здесь и рас­смотрим.


  1   2   3



Скачать файл (743.8 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации