Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  


Загрузка...

Гудков Д.Б. Теория и практика межкультурной коммуникации - файл Гудков Д.Б. - Теория и практика межкультурной коммуникации (2003).doc


Гудков Д.Б. Теория и практика межкультурной коммуникации
скачать (324 kb.)

Доступные файлы (1):

Гудков Д.Б. - Теория и практика межкультурной коммуникации (2003).doc1587kb.09.05.2007 17:51скачать

содержание
Загрузка...

Гудков Д.Б. - Теория и практика межкультурной коммуникации (2003).doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Реклама MarketGid:
Загрузка...
ПО

ности). При этом многие (если не большинство) из ука­занных моделей обработки информации оказываются национально-детерминированными.

Способы взаимодействия и организации всех типов знаний индивида оказываются во многом определены культурой того языкового сообщества, к которому он при­надлежит. Векторы валентности, направленные от одной когнитивной единицы к другой, ассоциативные связи меж­ду ними, клише и штампы сознания — все это оказывает­ся не столько индивидуальным, сколько общенациональ­ным. Приведем только один пример, используя данные Русского ассоциативного словаря, в котором приводятся реакции на слово-стимул, вряд ли встречающиеся в каком-либо другом лингво-культурном сообществе, кроме рус­ского, Вот несколько подобных реакций:

памятник Пушкину; запас Плюшкин; поле чудес; масло Аннушка'.

Само по себе описание фреймов, сценариев и т. п. весь­ма затруднительно. Не случайно, что подобные описания существенно отличаются у различных ученых, которые подчас включают в них единицы совершенно разного по­рядка, Этому можно найти простое объяснение. Дело в том, что указанные структуры не даны нам в прямом на­блюдении и могут восстанавливаться лишь опосредован­но, например, по данным ассоциативного эксперимента, которые могут толковаться по-разному. Они представля­ют собой своеобразный «черный ящик», т. е. мы знаем сти­мул, приводящий в действие соответствующий механизм,

1 Подробный анализ национально-стереотипшированных ассо­циаций по данным указанного словаря см. в [Прохоров 96; 129 и ел, ] и в [Красных 98].

Ш

и результат действия последнего, «промежуточное звено» весьма трудно восстановить однозначно. При этом назван­ные «динамические» модели обработки информации ока­зываются самым тесным образом связаны со «статичны­ми» компонентами КБ, к которым относятся ПФ. Послед­ние являются, с одной стороны, «образцовым» результа­том действия указанных моделей, а с другой — сами за­дают модели обработки, оценки поступающей информа­ции и ее сопоставления с уже имеющейся.

В этом отношении представления, стоящие за ПФ, со­относятся с «коллективными представлениями» С. Моско­вита. Эти представления должны получать образцовое воплощение в определенных «культурных предметах» и их знаках, этот процесс может быть назван «объектива­цией», «посредством которой ментальные содержания, принадлежащие индивидам, их суждения и мысли, отде­ляются и приобретают внешний характер». «Они появля­ются как автономная субстанция или сила, населяющая мир, в котором мы живем и действуем» [Московичи 98 а: 377]. Позволим себе ввести такой условный термин, как «обратная объективация», она служит тому, что овеще­ствленная в каком-либо символе идея служит для внуше­ния определенного ментального содержания, Так, напри­мер, Храм Христа Спасителя не только предстает как во­площение определенного комплекса идей, но служит и «транслятором» этих идей, способствует их распростра­нению и закреплению.

Скажем, корпус ПТ (вернее, инвариантов их вос­приятия), хранящихся в КБ, задает эталон текста вообще, основные параметры, по которым оценивается любой текст, «скелетные» формы «правильного» текста и т. п. Именно существование подобных эталонов (ПФ) являет­ся необходимым условием для закрепления и стереотипи-зации «динамических» моделей, что делает возможным

112

межпоколенную трансляцию последних1. Вернемся к уже приводимому нами примеру. Пушкин, являясь в русском ■ лингво-культурном сообществе эталоном поэта, символи­зирует и задает целую литературную систему, определен­ную художественную парадигму. Не случайно, что при по­пытке разрушить данную систему, изменить эту парадиг­му именно Пушкин открывает ряд тех, кого предлагается «бросить с парохода современности»2.

Как уже говорилось выше, культура может быть рас­смотрена как «самодетерминация индивида в горизонте личности» [Библер: 289]. При этом каждое лингво-жуль-турное сообщество стремится ограничить подобную само­детерминацию индивида жестко заданными рамками, све­сти к минимуму свободу его маневра в культурном про­странстве. Роль подобного ограничителя самодетермина­ции личности и регулятора ее социального поведения вы­полняет КБ3. ПФ задают образцы, к которым должна быть

1 Ср.; «Можно говорить о наличии у общества представления
(осознанного или нет, неважно), что тексты должны соответствовать
определенным темам и определенным ситуациям» [Антипов и др.: 42].

2 Обратим внимание на то, что в данном случае, как и в текстах
членов ОБЭРИУ («Анекдоты из жизни Пушкина» Д. Хармса, «Где.
Когда» А. Введенского), речь идет не о реальном Пушкине и его твор­
честве, а о представлении о названных феноменах, отражающемся в
национальном культурном сознании и закрепленном в КБ русского
лингво-культурного сообщества.

' Ср.; Е. Ф. Тарасов: «Общество, предоставляя каждому индиви­ду культуру для присвоения и построения своей личности, позволяет ему формировать себя, с одной стороны, как целостного обществен­ного человека, а с другой стороны, ограничивает его рамками своей культуры, объемом культурных предметов. <...> Именно общность присвоенной культуры <...> и определяет общность сознаний ком­муникантов, которая <...> обеспечивает возможность знакового общения, когда коммуниканты, манипулируя в межкультурном про­странстве телами знаков, могут ассоциировать с ними одинаковые ментальные образы» [Тарасов 96:9—10].

ИЗ

направлена деятельность членов лингво-культурного сообщества. Оставляя пока эту тему, заметим, что мы вернемся к проблеме «эталонности» ПФ несколько позже. Подводя предварительный итог нашим рассуждениям о прецедентное™, подчеркнем, что ПФ обладает устой­чивым инвариантным в данном ЛКС содержанием, свя­занным с фиксированными единицами, актуализирующи­ми это содержание, служит моделью порождения и оцен­ки действий индивида, он не создается заново, а воспро­изводится в сознании.

Прецедент и эталон. При рассмотрении прецедентно-сти мы неизбежно должны коснуться вопроса о взаимо­связи понятий прецедента и эталона, ведь прецеденты — это «факты, служащие образцом для деятельности» [Рож­дественский 96:13]. «Целостная культура общества может быть рассмотрена как система нормативно-ценностных образцов деятельности и поведения людей, накапливаемых в предметной форме. <...> Целостная культура общества вбирает в себя освоенные, канонизированные продукты материально-практической и коммуникативно-познава­тельной деятельности, т. е. только те тексты, которые в тех или иных конкретно-исторических условиях оказались более приемлемыми, обрели статус "общепринятых", ка­нонических для субъектов того или иного уровня соци­альной организации общества» [Дридзе 84: 236—237]. Т. М. Дридзе фактически говорит об эталонности ПФ, за­меняя последний термин термином «текст» (в самом ши­роком понимании последнего). Система ПФ представляет собой, по нашему мнению, систему эталонов националь­ной культуры. Эталон же можно понимать как «характе­рологически образную подмену свойства человека или предмета какой-либо реаяией-персоной, натуральным предметом, вещью, которые становятся знаком домини-

114

рующего в них, с точки зрения обиходно-культурного опы­та, свойства; реалия, выступающая в функции «эталона», становится таксоном культуры, поскольку она говорит не о мире, но об окультуренном мировидении» [Телия 966: 242]. Мы можем согласиться с этим определением, но заме­тим, что в качестве эталонов, на наш взгляд, выступают не предметы окружающего нас мира, которые можно при­знать материальными знаками эталонов в собственном смысле этого слова, но общепринятые представления об этих предметах, хранящиеся в сознании членов лингво-культурного сообщества, означаемые через язык и актуа­лизирующиеся в речи. Не случайно поэтому, что борьба за ту или иную систему социального поведения, консти­туируемую определенной системой эталонов и находящей в ней свое отражение, оказывается борьбой за языковые (прежде всего) означающие, ибо именно «язык опредме­чивает идеологическую сетку, которую та или иная со­циальная группа помещает между индивидом и действи­тельностью; она принуждает его мыслить и действовать в определенных категориях, замечать и оценивать лишь те аспекты действительности, которые эта сетка задает в ка­честве значимых» [Базылев 94:183—184].

Проблема соотношения канона, эталона и прецедента была впервые поставлена И. В. Захаренко [Захаренко 97а] и в дальнейшем рассматривалась В. В, Красных [Крас­ных 98: 77 и ел.]. Сближая понятия канона я стереотипа, И. В. Захаренко замечает: «Стереотипы есть <...> нацио­нально маркированные ментально-лингвальные едини­цы, которые предписывают нормы, правила, установле­ния, складывающиеся в процессе социального, психо­логического и - как отражение этого - языкового опы­та лингво-культурного сообщества и являющиеся канони­ческими для данного общества» [Захаренко 97а: 106—107J-От канона цитируемый автор предлагает отличать эта-

115

лоны «как образцы, с которыми сравниваются реальные предметы, явленияит. п.» [Захаренко 97а: 108]. В. В. Крас­ных определяет канон и эталон следующим образом: «Канон — это норма, в соответствии с которой осуществ­ляется деятельность, эталон — это "мера", "мерило", в соответствии с которой/которым оцениваются те или иные феномены» [Красных 98: 78]. Из сказанного выше следует, что канон сближается с ритуалом, ведь «нормы <..,> — это фактически некоторые предписания по по­ведению, указания по проведению некоторых ритуалов» [Стернин: 109]. ПФ при этом в содержательной своей части выступают как эталоны, формально же — вербаль­ные средства их выражения — могут функционировать и как каноны, Подробное рассмотрение того, какие из ПФ и в каких ситуациях могут выступать в том или ином качестве с конкретными примерами, содержится в названных выше работах, и мы не будем на этом оста­навливаться.

Заметим, что, принимая в целом данную концепцию, содержащую много справедливого, все же считаем ее не­сколько схематичной и механистичной. В реальности вряд ли можно столь жестко и однозначно разделить канон и эталон, так как это явления несколько разного порядка. Эталон задает канон. Прецедент (будь это прецедентный текст, прецедентная ситуация, прецедентное имя и даже прецедентная ситуация) выступает как некий образцовый пример характеристик и /или поступков, задающий моде­ли поведения, того, что нужно/не-нужно делать. Канон основывается, как уже говорилось выше, на установлен­ных социумом правилах реализации этих моделей, пред­ставляющих собой целую парадигму (часто весьма развет­вленную) определенных нормативных установок. Канон тесно связан с ритуалом, восходящим к обряду, в основе которого, в свою очередь, лежит прецедент.

П6

В качестве примера рассмотрим следующую цепочку: постановка пьес А. Н. Островского на сцене Малого теат­ра стала восприниматься как эталон постановки пьес дан­ного писателя вообще, во многом сформировала стерео­тип восприятия текстов этого автора в русском ЛКС и тот канон, в соответствии с которым они должны ставиться. Резкое нарушение этого канона, например, постановка «Леса» В. Э. Мейерхольдом, воспринимается большин­ством членов указанного сообщества как «неправильная», «плохая», заслуживающая осуждения.

Мы придерживаемся гипотезы, что в основе каждого ритуального использования языка лежит некий поступок, некий прецедент, связь с которым может быть давно утра­чена, следовательно, сам ритуал оказывается лишен язы­кового (в нашем случае) содержания, выступает как пу­стая форма, поддерживаемая каноном, т. е. сводом пра­вил по образцовому выполнению ритуала.

Таким образом, канон — образец ритуального пове­дения, эталон — образец поступка, но общество, как уже говорилось, стремится превратить поступок в ритуальное Действие, из любого эталона вывести канон. В качестве примера можно рассмотреть случай с Павликом Морозо­вым, безусловно, совершившим поступок, который стал эталоном (для одних—героизма, для других—предатель­ства); официальная пропаганда стремилась вывести из него канон (к счастью, с низкой эффективностью), прави­ла и нормы поведения в соответствующей ситуации. Если бы канонизируемая совокупность действий достигла уров­ня нормы, обыденности, то сам прецедент потерял бы свою маркированность, экспрессивность, т. е, обнаружил бы свою тенденцию к выходу из разряда прецедентных. Эта­лон всегда аксиологически маркирован, ритуал, следова­тельно, канон — нет.

117

Из сказанного выше следует, что корпус ПФ представ­ляет собой систему эталонов, во многом отражающую и определяющую механизмы регуляции общественной дея­тельности и общественного поведения членов ЛКС. Ска­занное заставляет нас обратиться к той роли, которую иг­рают прецеденты в формировании парадигмы социально­го поведения.

Мифологическая функция прецедентов. Т. В. Цивьян, говоря о модели мира, т. е. «сокращенном и упрощенном отображении всей суммы представлений о мире в дан­ной традиции, взятом в их системном и операционном аспекте» [Цивьян: 5], подчеркивает, что она принципиаль-но^ориентирована «на мифологический прецедент, когда действительному историческому событию подыскивается прототип из мифологического прошлого» [Цивьян: 19]'. Полностью соглашаясь с этим положением заметим, что роль «мифологических прецедентов», по нашему мнению, играют национально-детерминированные минимизиро­ванные представления, стоящие за ПФ.

Одна из функций когнитивной базы, ядерными состав­ляющими которой являются ПФ, — задавать некоторую парадигму поведения членов ЛКС. В этом отношении для современного человека КБ играет роль, подобную роли мифологической системы в жизни традиционного сооб­щества.

Различные исследователи мифа указывали, что одной из главных его функций является структурирование при­нятой в обществе парадигмы культурного поведения.

Ср. также: «...Мифическое сознание верифицируется ссылками на авторитет, на прецедент, на божественную волю... Твердые осно­вы бытия и рецепты практического действия в этом мире — таковы основные черты мифологических конструкций» [Автономова: 180—

181],

I IS

Ограничимся лишь двумя авторитетными свидетельства­ми. «Мифологический символ функционирует таким об­разом, чтобы личное и социальное поведение человека и мировоззрение (аксиологически ориентированная модель мира) взаимно поддерживали друг друга в рамках единой системы. Миф объясняет и санкционирует существующий космический порядок в том его понимании, которое свой­ственно данной культуре, миф так объясняет человеку его самого и окружающий мир, чтобы поддерживать этот по­рядок...» [Мелетинский: 169—170]. «Так как миф расска­зывает о деяниях сверхъестественных существ и о прояв­лении их могущества, он становится моделью для подра­жания при любом сколько-нибудь значительном проявле­нии человеческой активности... Фушсция мифа — давать модели и, таким образом, придавать значимость миру и человеческому существованию» [Элиаде: 147].

Оговоримся сразу, что мы рассматриваем лишь один из аспектов такого сложного явления, как миф, и не ставим своей целью подробно исследовать различные его функ­ции. Мы также не претендуем на сколько-нибудь полное выявление общего и различного между современным чело­веком и представителем традиционного общества1. Нами лишь делается попытка выявить особенности бытования ПФ в культуре (в нашем случае — русской) и показать, что функции этих единиц, входящих в КБ, во многом повто­ряют те функции, которые выполнял в прошлом миф, ибо, задавая определенную парадигму поведения, они апелли­руют к додогическому, недискурсивному мышлению.

Миф не есть нечто давно отжившее, некая выдумка} но представляет собой «логически, т. е. прежде всего диалек-

! О различии и сходстве современной и «традиционной» мифоло­гий и библиографию по этому вопросу см., напр., в [Автономова; 179 и ел.].

119

ше!0"^"^^^^^^нологика эта совер­шенно отлична от научной, т. е. такой, которую принято называть лотикой в собственном смысле этогТс^оваГ ПГ ИССЯедовател б

тически необходимую категорию сознания и бытия вооб­
ще» [Лосев 91: 25], миф «может адаптироваться к новым
сощаяьным условиям, к новым культурным поветриям,
ХГ fЧ63НУТЬ окончательно» [Элиаде: 176].

ом смысле этогТс^оваГ
япГ ИССЯедователи обравдшн внимание и под­
анализировали процессы мифотворчества в теку­
щем столетии, литература но этому вопросу достаточно
велика, помимо процитированных А. Ф. Лосева и Йэлиа-
де, сошлемся на ставшие классическими рабош Э Касси-
S Г' Б- П' ВыШесла^а исследовавшТв

»УРУ т^их идеологиче- маРксизм и нацизм, Р. Барта, С. Моско-

и Г*105- ЭТ°Т СПИС0К ™ можно npt ^ ПрИведенный пеР^нь, на наш взгляд, на-

S55S

^сти

«а образах целостные ™™вные ыТ

тера, которые для соответ™^ä SS-T ^урсивного хаРак"
объясняющую „ предпИсЬ1ва^ую фу™ S? ЛаСЕЫПОЛНЯЮТ
ты мифа. В основездесь лежитнепо™»Т аК0ВЫ Р°Д°вые чеР"

делает воздейстГие мХл0НИЯ ЛЮдей как лакового. Это обратно и их ™ергенцто ЙКОГ° мышлен^ на логическое и

120

должает играть важнейшую роль в регуляции поведения современного человека. И это вполне закономерно, ибо «миф выступает как высшая форма системности, доступ­ной обыденному сознанию <...>; обыденное сознание за­имствует из мифа некоторые, пусть упрощенные и доста­точно поверхностные, формы объяснения действительно­сти и одновременно те или иные программы деятельнос­ти, предписания к поведению»1 [Автономова: 177—178], Представление, стоящее за ПФ, является по сути «свер­нутым» мифом, оказываясь при этом недискретным и не поддающимся логическому анализу, Вербальные и невер­бальные указания на него функционируют как мифологи­ческие знаки, Приведем лишь один пример из современ­ной истории России, наглядно иллюстрирующий сказан­ное выше.

На парламентских выборах 1993 года движение «Демокра­тический выбор России» в качестве своей эмблемы избрало изо­бражение Медного всадника, что, видимо, должно было связать в сознании электората предвыборную программу этого полити­ческого блока с деятельностью Петра I. Указания на этого им­ператора и упоминания о нем постоянно встречались в визуаль­ной и вербальной рекламе данного объединения. В рассматри­ваемом примере очевидна апелляция именно к минимизирован­ному представлению о Петре I, хранящемуся в КБ инварианту его восприятия как царя-реформатора, в кратчайшие сроки пре­вратившего Россию в могучую мировую державу («В Европу про­рубил окно»; «Россию поднял на дыбы» и т, п.). Интересно, что «Выбор России» предлагал программу, которую можно охарак­теризовать как либерально-буржуазную; в ней декларировались защита «прав человека», экономическая, политическая, духов­ная свобода личности и т, д. и т. п. При этом членов названного движения нимало не смущало, что человек, к деятельности ко-

1 Анализ некоторых мифов, которые активно актуализируются в современном политическом дискурсе ом., напр., в [Почепцов. iuj ПО].

121

торого они обращались, никак не может быть назван ни демо­кратом, ни сторонником рыночной экономики, ни защитником прав человека, но, напротив, является одним из наиболее деспо­тичных правителей в мировой истории, никак не считавшимся с интересами отдельной личности и грубо попиравшим их на каж­дом шагу. Однако указанный парадокс не был замечен ни сто­ронниками «Выбора России», ни его противниками, так как, тиражируя в своей рекламе образ Петра, движение обращалось не к реальному историческому деятелю, обладавшему комплек­сом весьма противоречивых характеристик, а к бытующему в лингво-культурном сообществе представлению об этом царе, за которым закреплен весьма ограниченный набор черт.

^ Прецеденты и парадигма социального поведения. По

словам Э. Кассирера, «один из величайших парадоксов XX века состоит в том, что миф, иррациональный по своей сути, рационализировался» [Cassirer: 236]. Совместить миф и ratio (по крайней мере, на поверхностном уровне) по­зволяет история. Главное отличие современного человека от представителя традиционного сообщества состоит, ве­роятно, в том, что первый, являясь homo historicus, вос­принимает себя и общество, в котором он живет, как про­дукт истории, результат исторического развития. Имен­но к истории обращается он в поисках ответов на волну­ющие его вопросы, относясь к ней как к мифу. Сегодня в истории ищут или объяснения того, что происходит в настоящее время, или ответа на вопрос, что нужно делать в будущем, находят в ней образцы поступков, которые следует/не следует совершать. Не случайно, что ПФ, свя­занные с историческими деятелями или событиями, за­нимают столь важное место в КБ лингво-культурного сообщества1.

1 Подробнее к этому вопросу с приведением конкретных приме­ров мы обратимся в следующей главе в параграфе, посвященном ми­фологической функции прецедентных имен.

122

Характерно, что при попытке изменить культурную ориентацию ЛКС и социальное поведение его членов ата­ка идет прежде всего на ПФ, входящие в КБ. Приведем только один пример. Концепция евразийства в упрощен­ном виде сводится к необходимости культурного и, как следствие, политического сближения России с Азией, преж­де всего с тюркскими народами. Основным аргументом при этом является то, что никакого татаро-монгольского ига не было, а было взаимополезное и взаимообогащаю-щее сосуществование, симбиоз Руси и Орды1. Таким образом, решение вопроса о культурной и политической ориентации страны в XX веке и даже в следующих столе­тиях зависит от того, какую именно империю создал Чин­гисхан и было ли Батыево нашествие ужасом ипи благом Для Древней Руси. В данном случае даже у столь крупного ученого, каким является Н. С. Трубецкой, мы наблюдаем ту рационализацию мифа, о которой говорилось выше, со­четание научной и мифологической логики. Последняя диктует подход, при котором деяния «героя-предка» жи­вут и сегодня и задают модели поведения, актуального для современности. Замена одной мифологической системы Другой требует в данном случае коренного пересмотра того содержания, которое стоит в частности за прецедент­ным именем Чингисхан.

Наиболее наглядно мифологическую функцию ПФ можно продемонстрировать на примере употребления пре­цедентных имен, которые, возможно, в наибольшей сте­пени отражают и определяют ценностные ориентации ЛКС, формируют набор «героев» и «злодеев», предлагая деятельность первых в качестве примера для подражания,

1 См., напр., [Трубецкой: 211—267], а также многочисленные пуб­ликации на эту тему Л. Н. Гумилева.

123

а поступки вторых — образца того, чего делать ни в коем случае нельзя.

Изменения в семантике и функционировании ПИ являются ярким показателем в культурной ориентации языкового сообщества. Стремление изменить модели со­циального поведения членов ЛКС знаменуются попытка­ми изменить представления, стоящие за ПИ. Делается это обычно под флагом «демифологизации истории» и «вос­становления исторической правды». На самом же деле речь идет о замене одного мифа другим. Особенно наглядно это проявляется в нашей стране в последнее десятилетие, ко­гда попытка изменить социальную систему обязывает ме­нять парадигму социального поведения, что предполагает необходимость трансформации КБ (когнитивной базы), диктующую отказ от старых образцов, знаками которых выступают и ПИ, и представление новых образцов, Имен­но этам предопределяется разоблачение старых кумиров и создание новых «идеальных героев», которое в послед­нее время можно наблюдать в российских средствах мас­совой информации. При динамичности и стремительно­сти социальных процессов в нашей стране ориентиры по­стоянно меняются, и денотат ПИ может несколько раз менять свой статус. Например, Бухарин в начале пере­стройки был представлен как «герой», «хороший боль­шевик», «настоящий ленинец», противопоставленный «злодеям» и «демонам» (Сталину и К0), затем же был от­несен в общую категорию «коммунистических злодеев» и из «ангелов» перешел в разряд «бесов».

Последние определения не случайны, так как в процес­се так называемой «демифологизации» денотаты ПИ не подвергаются, как правило, секуляризации, т. е. «святой» в сознании членов ЛКС не становится обычным челове­ком со свойственными ему достоинствами и недостат­ками, но превращается в «беса», Схожие процессы (хотя

124

здесь возможны лишь осторожные аналогии, а не отож­дествление, поскольку речь идет все-таки о различных про­цессах) происходят при замене одной религиозной систе­мы другой. Так, например, было в Древней Руси при при­нятии христианства, когда языческие боги превратились в нечистую силу, различных мелких и крупных демонов, но отнюдь не были отвергнуты как выдумки, как нечто не существующее в природе.

В процессе «деканонизадии» возможны два пути: (1) секуляризация, апеллирующая к научной логике, ratio, пытающаяся дать «объективную» картину истории и отрицающая сакральный статус как таковой, и (2) «демо-низация», т. е, перевод героя или святого в категорию не­чистой силы; объект демонизации при этом остается фи­гурой, выходящей за рамки «обыкновенного человека», он обладает сверхъестественными пороками или способ­ностями, но способности эти оказываются направленны­ми на зло, во вред человеку и человечеству.

Интересные примеры попыток «деканонизации» свя­заны с фигурой В. И. Ленина, обладавшей сакральным статусом в официальной идеологии старой системы и под­вергающейся активным атакам при изменении этой си­стемы, Появляется большое количество текстов, в кото­рых экстенсиональное употребление этого имени отли­чается от его применения в предшествующие годы, а дан­ному ПИ приписываются новые предикаты. Первый из условно выделенных нами иутей представлен, например, известным текстом Д, Волкогонова («Ленин. Политиче­ский портрет». Кн. 1 и 2. М., 1994), апеллирующим преж­де всего к дискурсивному мышлению. Мы не будем оста­навливаться на нем, так как нас интересует мифологиче­ское мышление, ибо именно оно, по нашему мнению, определяет закономерности употребления ПИ. В этом

125

смысле интересный материал для анализа представляет текст книги В. Солоухина «При свете дня»'.

Автор, разоблачая Ленина, подробно останавливает­ся на происхождении своего героя, особое внимание обращая на национальность его родителей; старательно доказывает, что причиной его болезни, приведшей к смер­ти, явилось отнюдь не ранение, а недостойный, с точки зрения писателя, недуг. В. Солоухин приводит различные эпизоды из жизни Ленина, в которых проявляется «тая­щаяся в этом человеке болезненная, патологическая агрес­сивность», например, подробно описывается случай, ко­гда Ленин, оказавшись на островке, где спасались от ле­достава зайцы, «прикладом ружья набил столько зайцев, что лодка осела под тяжестью тушек». Приводятся цита­ты из писем Ленина, в которых он призывает к жестокому и беспощадному отношению к своим оппонентам.

В. Солоухин практически не касается вопроса о фило­софских, политических, экономических, социологических воззрениях своего героя. Созданные Лениным теории и его историческая деятельность категорически отвергаются на том основании, что он был жесток по отношению к зайцам (впрочем, не только к зайцам) и болел «дурной болезнью». Ни автору книги, ни большинству его читателей подобный ход мысли вовсе не кажется странным. Перед нами яркий пример мифологического мышления. Денотат ПИ Ленин не может восприниматься дискретно, аналитически, та или иная его характеристика не может быть оторвана от дру­гих. «Святой» даже в мелочах не может вести себя недо­стойно; если же он совершает нехорошие поступки, зна­чит, он совсем не святой, а наоборот, а раз так, нет нужды анализировать его теории и практическую деятельность.

Похожий подход мы находим у столь отличного от

! Солоухин В. А. При свете дня. М„ 1992. 126

В. Солоухина писателя, как Вен. Ерофеев. В «Моей ма­ленькой лениниане» он приводит многочисленные цита­ты из личной переписки Ленина, свидетельствующие о том, что этот исторический деятель никак не может претендо­вать на божественный статус,

Разоблачение «святого» приводит к тому, что он пере­ходит или (1) в разряд могущественных демонов, внушаю­щих ужас и отвращение, или (2) в категорию мелких бе­сов, по отношению к которым допустимо ерничество, над которыми можно зло смеяться, компенсируя подобным об­разом предыдущее поклонение. Первый путь представлен в тексте книги В. Солоухина (не случайно, что на обложке указанного издания изображен портрет Ленина, обладаю­щий явно сатанинскими чертами, вплоть до рогов и страш­ного клыка)1, второй —■ у Вен, Ерофеева или в молодеж­ной субкультуре (ср., например, текст известной 7—-8 лет назад песни группы «Примус»:

Дедушка Ленин, мы твои внучата. Слишком жестоко отомстил ты за брата<.,.> Бронзовый лоб, железное тело, Стой и смотри, что ты наделал...2).

1 Приведем еще один пример подобной «демонизации», прямое отнесение носителя некогда сакрального имени к нечистой силе. Фраг­мент стихотворения Е. Рейна, посвященного «Ночному дозору» Рем­брандта:

... Этот вот капитан —это Феликс Дзержинский,

Этот в черном камзоле ■— это Генрих Ягода.

Я безумный? О, нет, даже не одержимый,

Я задержанный о тридцать пятого года.

... Вас разбудят приклады «Ночного дозора»,

Эти дьяволы выйдут однажды из рамы.

Это было вчера, и сегодня, н скоро,.,

И тогда мы откроем углы пентаграммы.

1 Цитируем по памяти. Мы не несем ответственности за качество данных строк и никак не оцениваем уровень вкуса и юмора их автора.

127

Именно существование подобных текстов привело к существенным переменам в употреблении рассматривае­мого ПИ и его дериватов (ленинский, по-ленински, ленинец и др.).

При «атаке» на КБ предпринимается попытка транс­формировать или разрушить НДМП, стоящие за ПИ. При этом происходит пересмотр присущих феномену характе­ристик, иное деление их на существенные/несущественные, что обусловливает приписывание объекту иных атрибу­тов, обретение им иной оценки. При трансформации тех участков КБ, к которым относится определенное ПИ, употребление последнего актуализирует разные представ­ления у членов одного Л КС, Об этом наглядно свидетель­ствуют данные проведенного нами эксперимента, суть которого заключалась в том, что респонденты должны были семантизировать различные высказывания, содер­жащие ПИ в интенсиональном употреблении, В одном из заданий информантам следовало закончить предложения такого типа: Его называли Колумбом, потому что...

Приведем наиболее типичные ответы, связанные толь­ко с двумя ПИ из предложенного информантам списка,

Он заслужил прозвище Павлика Морозова после того, как совершил подвиг.

Он заслужил прозвище Павлика Морозова после того, как стал предателем.

Его Называли Павкой Корчагиным, потому что он был предан идее и трудился, как герой.

Его называли Павкой Корчагиным, потому что он был дурачок.

Легко заметить, что информанты в своих ответах се­мантизировали, как правило, полярные представления.

Повторим еще раз, что ПФ играют важнейшую роль в формировании национального мифа, отражая и задавая

128

шкалу ценностных ориентации и моделей социального по­ведения внутри определенного лингво -культурного сооб­щества, сама система ПФ в каждом из таких сообществ отличается ярко выраженной спецификой. В связи со всем сказанным выше хочется подчеркнуть, что сколько-нибудь полноценная коммуникация на языке данного ЛКС ока­зывается невозможной без знакомства с прецедентными феноменами, относящимися к ядерной части когнитивной базы последнего.

Национально детерминированное минимизированное представление. В данном разделе речь пойдет о струк­туре того представления, которое стоит за вербальными или вербализуемыми ПФ и которое актуализируется при употреблении в речи указаний на соответствующий феномен.

Каждый прецедент, являясь «чужим» для языковой личности, активно «присваивается» ею. «Чужое» становит­ся «своим». При этом само «чужое» может быть весьма раз­личным, оно может оказаться исключительно «моим» (на­пример, какая-либо строка из только мне известного сти­хотворения, обладающая прецедентностью, но для меня и только для меня), «общим» для некоторого количества языковых личностей (в нашем ситуации — для членов рус­ского ЛКС). Говоря о прецедентности, в дальнейшем мы будем иметь в виду исключительно второй случай.

«Общность» прецедента вовсе не исключает «моего» отношения к нему, собственного восприятия ПФ, пред­ставления о нем. При этом условием вхождения ПФ в ко­гнитивную базу ЛКС является наличие общего представ­ления о нем у подавляющего большинства членов этого сообщества. Оно может совпадать с «моим», но может и существенно отличаться, однако, как бы я ни относился к указанному общему представлению, в своей вербальной

5 - 2541 129

деятельности я буду обращаться именно к нему1. Усло­вием вхождения прецедентного феномена в КБ, следова­тельно, его «обобществления» является максимальная редукция, минимизация, вычленение лишь весьма ограни­ченного набора признаков феномена при отбрасывании остальных как несущественных. Так, за прецедентным именем Обломов стоит представление о лентяе, весь день лежащем на диване, все иные признаки «реального» Обломова в это представление не входят; прецедентное высказывание А был ли мальчик? употребляется для вы­ражения сомнения в наличии чего-либо, вся многознач­ная символичность, вкладываемая в это высказывание Горьким, игнорируется. Из прецедентной ситуации вы­членяется лишь несколько значимых позиций и действий; например, во время проводимого нами эксперимента в одной из анкет было указано: «Он назвал своего друга Стенькой Разиным, потому что тот выбросил невесту из машины», в данном случае известная прецедентная ситуация (с бросанием за борт княжны) редуцируется до двух позиций (мужчина и женщина) и действия (выталки­вание, выбрасывание из безопасного пространства), все сопутствующие факты, мотивы и причины поступка не входят в минимизированное представление о прецедент­ной ситуации. Подобная минимизация как прецедентной ситуации, так и связанного с ней «культурного предмета», знаком которого служит прецедентное имя, постоянно встречается в текстах СМИ; многочисленные примеры, подтверждающие сказанное, будут приведены ниже, здесь же ограничимся только двумя.

' Подробно на доказательстве этого положения и на рассмотре­нии различий представлений, стоящих за ПФ, в индивидуальном ко­гнитивном пространстве и когнитивной базе Л КС с привлечением кон­кретных примеров мы остановимся в главе IV, посвященной вопро­сам теории прецедентного имени.

130

Будучи девушкой целеустремленной и начитанной, она ре­шила рассчитаться с долгами очень просто —последовать при­меру Раскольникова и ограбить старушку (МК, 15. 03. 99).

Импичмент. Поезд набрал скорость, и остановить его уже никому не удастся — даже если какая-нибудь отчаянная Ант Каренина бросится ему под колеса (МК, 12. 05. 99).

Имя Раскольников обозначает в данном случае чело­века, совершившего насилие над старухой, все другие весьма противоречивые характеристики образа Расколь­никова при подобной минимизации в расчет не прини­маются, то же происходит с Анной Карениной, о которой известно, пожалуй, лишь то, что она покончила с собой, бросившись под поезд.

Еще характернее положение с прецедентным текстом, совершенно очевидно, что в КБ входит не сам текст (на­пример «Евгений Онегин» или «Преступление и наказа­ние»), а лишь самое общее представление о нем. Таким образом, за каждым ПФ стоит особое представление, ко­торое мы называем национально-детерминированным минимизированным представлением (НДМП).

Остановимся чуть подробнее на национальной детер­минированности этого представления. Мы придержи­ваемся гипотезы о существовании специфичных для каж­дой культуры алгоритмов минимизации элементов «поля» культуры. У представителя иной культуры может суще­ствовать (и существует) другой алгоритм минимизации того же самого феномена, иные принципы выделения его признаков и деления их на существенные/ несущественные. Это приводит к тому, что структура НДМП у представи­телей разных культурных общностей может оказаться раз­личной. Обратимся к следующей схеме;

131



/ — реальный феномен с полным набором присущих ему при­знаков; 2 — минимизирован иное представление об 1 в культу­ре N; 3 — минимизированное представление об 1 в культуре S

Представители иных лингво-культурных сообществ редко осознают несовпадения в структуре восприятия феномена, которая (структура) представляется им универ­сальной, различия же в оценке, которые могут быть вы­званы этими несовпадениями, сразу бросаются в глаза и могут стать источником коммуникативных неудач и меж­культурных конфликтов.

Скажем, такие структуры, как «треугольник» и «квад­рат», в двух различных культурах сопровождаются оди­наковыми оценками (например, соответственно, «+» и «-», но при восприятии одного и того же феномена пред­ставитель одной культуры «видит» «треугольник» (оцен­ка «+>>), а представитель другой — «квадрат» (оценка «-»). Они не понимают, что «видят» разные фигуры, и удив­ляются, как «треугольник» может сопровождать отрица­тельной оценкой, а «квадрат» — положительной. Рассмот­рим следующий пример из собственной педагогической практики.

Dea™Kv <<П0 ЩУЧЬШУ велению» вызвала резко негативную реакцию у студентов из Японии, которые сочли ее безнравствен­ной, так как патологический бездельник получает в ней ничем не заслуженную награду. У японцев после прочтения этой сказ

132

ки, пользующейся, к их удивлению, большой популярностью в России, явно возникли сомнения в полноценности русского на­ционального характера, хотя эта мысль и не была выражена ими прямо. Лень, нежелание трудиться — вот что японцы выделяли в Емеле, игнорируя иные его черты. Русские, безусловно, созна­вая, что Емеля — лодырь, обращают внимание на отсутствие у него жадности, его незлобивость, находчивость, простодушие и остроумие, им этот герой скорее симпатичен, чем неприятен. Разная оценка Емели русскими и японцами не означает, что рус­ские считают лень положительным качеством, а японцы не це­нят доброту и находчивость, но свидетельствует о том, что рус­ские и японцы выделяют разные черты характера данного героя как главные, игнорируя остальные как несущественные.

Приведем еще один пример, наглядно иллюстрирую­щий действие рассмотренной выше схемы.

В таблице, представленной ниже, указывается, как в разных языках передаются «голоса» определенных животных. Любопыт­но, что, когда информантам предлагалось сымитировать эти голоса, они (в силу собственных звукоподражательных способ­ностей) практически одинаково передавали лай собаки, квака­нье лягушки и т. д. Когда же после этого им предлагалось ука­зать буквенное выражение данных звуков (разрешалось пользо­ваться как кириллицей, так я латиницей), различия в определен­ных случаях оказывались весьма существенными1.

языки













""""■—-^^

русский

немецкий

английский

японский

животные













собака

гав-гав

вау-вау

руфф-руфф

ван-ван

кошка

мяу-мяу

миау-миау

меу-меу

ня-ня

лягушка

ква-ква

квак-квак

рриббит

керо-керо

петух

ку-ка-ре-ку

ки-ки-ре-ки

кок-а-дудл-ду

ко-ке-ко-ко

' Информантами были студенты-иностранцы, учащиеся в МГУ. В качестве носителей английского языка выступали студенты из США, а немецкого — из Германии (Вестфалия).

133

Таким образом, носители различных языков, слыша одни и те же звуки, пользовались для их передачи различ­ными буквенными обозначениями, т. е. сводили эти звуки к различным фонемам, Достаточно сложные звуковые комплексы редуцировались и кодировались носителями разных языков по-разному, по-разному выделялись суще­ственные признаки данных комплексов.

Различия в алгоритмах минимизации, являющихся со­ставляющей языкового сознания, приводят к тому, что «при наличии одного й того же опыта люди разных куль­тур по-разному воспринимают и оценивают одни и те же события» [Hall: 142]. Именно алгоритмы минимизации, на наш взгляд, могут быть отнесены к «основополагающим кодам любой культуры, управляющим ее языком и ее схе­мами восприятия» [Фуко 78:37]. Прецедентные феномены (вернее, стоящие за ними НДМП) выступают, с одной сто­роны, как результат действия этих кодов, а с другой — представляют собой образцы, задающие модели восприя­тия и поведения.

Обратимся к еще одному примеру,

В статье А. Шальнева «Кому приказывает Тютчев или кое-что о стереотипах» (Сов. культура, 25.08.90.) излагается рассказ преподавателя Гарварда о восприятии его студентами «Собачье­го сердца» М. А. Булгакова. Студентам было предложено пись­менно выразить свое мнение о профессоре Преображенском. Приводятся отрывки из этих сочинений, например такие: «Меня изумил отказ профессора помогать бедным»; «Он (Преображен­ский) открыто говорит людям, что ненавидит их, Он говорит это, чтобы насмехаться и унижать»; «Шариков — грубый чело­век, но и Преображенский такой же»; «Автор манипулировал нами: пролетариев описывал как неграмотных и отвратитель­ных подлецов, а буржуазию — как героев»; «Таких людей, как Преображенский, я считаю подлецами. Он считает себя лучше других, а людей из домкома — низшей расой». Из сорока сочи­нений только в одном выражалась симпатия к Преображенско­му. Интересно, что оно было написано дочерью иностранного

134

дипломата, учащейся в Гарварде, т.е. не американкой. Препо­даватель делает вывод о том, что его студенты ассоциировали себя, скорее, с Шариковым, чем с Преображенским. Это особен­но удивительно для русского читателя потому, что студенты одного из самых престижных университетов США по уровню образования и общественному положению принадлежали при­мерно к той же социальной группе, что и Преображенский.

Сочинения студентов наглядно свидетельствуют о том, что те выделяют прежде всего такие качества героя Булга­кова, как амбициозность, барственность, снобизм и т. п., которым русские читатели отводят значительно меньше места в своем представлении о Преображенском, выделяя те его черты, которые игнорируются американцами: вы­сокий профессионализм, трудолюбие, образованность, чувство собственного достоинства и др. Структуры пред­ставления о Преображенском у русских и американцев ока­зываются совершенно различными, что приводит к совер­шенно противоположным оценкам данного персонажа.

Как легко заметить, различия в «минимизации» ведут к тому, что представления одного и того же «культурного предмета» у членов различных ЛКС существенно отлича­ются друг от друга.

Значение и смысл текста, включающего ПФ.Как уже

говорилось выше, при актуализации вербальных или вер­бализуемых ПФ в речи, как правило, мы имеем дело с выс­казываниями, близкими к косвенными речевыми актами, иными словами, системный смысл текста автора не совпа­дает с поверхностным значением текста или прямо проти­воположен ему. Мы настаиваем на необходимости разгра­ничивать понятия «значение текста» и «смысл текста» .

' Подробнее об этом см. [Красныхидр. 96] и (Захарекко 976J. Даль, нейшие наши рассуждения опираются на положения, выработт нами совместно с В. В. Красных, И. В. Захаренко и Д. В. Багаевои.

135

Путь, который проходит реципиент при восприятии текста, может быть представлен в виде следующей це­почки:

Физическое восприятие текста —>

понимание прямого, поверхностного значения1>

соотнесение с конситуацией, контекстом в самом широком смысле —>

соотнесение с когнитивным пространством (КБ), пресуппозицией —>

интеллектуально-эмоциональное восприятие текста, осознание смысла текста.

В качестве примера рассмотрим следующий диалог из одного популярного в свое время кинофильма.

Важный милицейский чин приходит к известному скупщику краденого. Когда последнему удается ненадолго остаться наедине со своей матерью, между ними происходит следующий диалог:

  • Сынок, почему ты так волнуешься? Он занимает высо­
    кий пост?

  • Ах, мама, этот человек сидит так высоко, что из его окна
    виден Магадан.

При анализе второй реплики диалога мы выделяем сле­дующие уровни:

1) поверхностное значение — сообщение информации о том, что из окна данного человека можно увидеть Ма­гадан (иностранец может понять все слова, даже догадать­ся, что имеет дело с метафорой, но не дойти до понимания глубинного значения);

1 Термины поверхностное/глубинное значение, заимствованные нами из генеративной грамматики, употребляются не так, как в дан­ном направлении лингвистики.

136

  1. глубинное значение — сообщение о том, что чело­
    век, о котором идет речь, обладает достаточной властью,
    чтобы отправлять людей в исправительно-трудовые учре­
    ждения;

  2. смысл — прогнозирование автором высказывания
    весьма вероятных для него неприятностей с правоохрани­
    тельными органами.

Как видим, даже совершенное знание географии нашей страны и умение мгновенно найти Магадан на карте не является достаточным для понимания глубинного значе­ния и смысла рассматриваемого высказывания, необходи­мо знакомство с НДМП, стоящим за ПИ Магадан.

Рассмотрим еще один пример. Он примечателен тем, что фигурирующее в нем ПВ было предъявлено для ин­терпретации инофонам.

В одной из газет была опубликована статья об открытии в Москве выставки ювелирных изделий. Этот материал был оза­главлен: «Москвичи увидели небо в алмазах».

В данном случае ПВ (Увидеть небо в алмазах) используется как знак, обладающий глубинным значением с одномоментной актуализацией прямого значения составляющих. Одновремен­но актуализируется прямое значение слова «алмаз» и глубинное значение ПВ в целом («прекрасное далеко», полное счастье, труднодостижимая мечта, практически невозможная в реальной жизни). Смысл данного высказывания (красота ювелирных изделий, о которых большинство москвичей могут только меч­тать, так как они им не по карману) был воспринят практически всеми информантами-носителями русского языка, все они зна­ли ПВ «увидеть небо в алмазах», все указывали на то, что это цитата из какого-то известного текста (ПТ), хотя далеко не все могли правильно назвать сам текст и его автора. Эта же заметка была предъявлена стажерам из Германии, находящимся на са­мом высоком уровне владения русским языком, отлично знаю­щим русскую литературу и хорошо знакомым с реалиями рус­ской культуры. Все они поняли поверхностное значение вы­сказывания, но никто не воспринял глубинного его значения,

137

закрытым остался и смысл заголовка (неопознанным осталась такая его составляющая, как «недостижимость мечты»).

Приведенные примеры наглядно свидетельствуют о том, что без владения НДМП, стоящими за ПФ, невозмож­но правильно интерпретировать смысл того или иного фрагмента коммуникативного акта, что приводит к ком­муникативным неудачам. Таким образом, для успешной межкультурной коммуникации коммуниканты должны адекватно воспринимать глубинное значение высказы­вания; без понимания которого невозможно верно вос­принять смысл текста. Следовательно простого знания ПФ, энциклопедической информации о них оказывается недостаточно для правильной интерпретации высказы­ваний собеседника, необходимо владение НДМП, стоя­щим за ПФ,

Завершая данный раздел формулируем основные при­знаки прецедентное™.

  • За любым ПФ стоит некоторый факт в самом широ­
    ком понимании этого слова, нечто существовавшее и / или
    существующее в реальности1.

  • Факт этот выступает как образцовый, эталонный для
    бесконечного множества сходных по структуре фактов.
    Так, открытие Америки Колумбом выступает как обра-

1 Мы согласны с необходимостью разделения понятий «реаль­ность» и «действительность» и, естественно, не считаем реальными только факты материального мира. Баба Яга столь же реальна, как и Останкинская телебашня. В этом вопросе мы следуем за Л. О. Чер-нейко, подробно рассматривающей указанную проблему; «Действи­тельность состоит из бесчисленной совокупности "вещей в себе", "ве­щей самих по себе", тогда как реальность состоит из "вещей для нас". <...> Реальностью, по А. Ф. Лосеву, является выраженная действи­тельность. Универсальной (но не единственной) формой выражения действительности и перевода ее в реальность является слово» (Чер-нейко 97а: 21—23].

138

зец открытия чего-либо нового вообще, бой Дон-Кихота с ветряными мельницами — бессмысленной и безнадеж­ной борьбы и т. д.

  • Подобный факт оказывается ярко маркирован для
    членов того ЛКС, в котором он воспринимается как эта­
    лонный,

  • За любым ПФ стоит образ-представление, вклю­
    чающий в себя ограниченный набор признаков самого
    феномена, входящий в когнитивную базу ЛКС, знакомый
    подавляющему большинству членов этого сообщества, что
    позволяет нам называть его национально-детерминиро­
    ванным минимизированным представлением (НДМП),

  • В силу своей образцовости и общеизвестности подоб­
    ное представление задает определенный алгоритм дея­
    тельности, предлагает готовые модели поведения для чле­
    нов ЛКС, что сближает прецедент, с одной стороны, с ри­
    туалом (несвобода, заданность, стереотипность), а с дру­
    гой — с мифом (недискретность, недискурсивность, импе­
    ративность). Комплекс прецедентных феноменов ЛКС
    фиксирует и закрепляет ценностные установки этого со­
    общества, регулирующие деятельность (в том числе и вер­
    бальную) его членов.

  • Сказанное свидетельствует о сильной клиширован-
    ности прецедента. Клишированными оказываются как
    НДМП, так и языковые формы их выражения, таким
    образом, прецеденты тесно связаны с клише сознания и

- Прецедент, по словам Ю. А, Сорокина, является зна­ком ментальности, определенным образом аранжирован­ным, он всегда «персонифицирован», связан с конкретным фактом (ситуацией, лицом, текстом) и обладает собствен-

1 О клише и штампах языка и сознания см. подробнее в [Дрндэе 72], [Сорокин 78], [Красных 976]. •

139

ным значением, что отличает его от стереотипа, который не персонифицирован и/или обладает нулевой значимо­стью1. Так, ^ Иван Сусанин — прецедентное имя, обладаю­щее персонификацией, & немец — этнический стереотип {за ним стоит определенный образ, но он не связан с конкрет­ным лицом); сравним также поступок Павлика Морозо­ва, обладающий ярко выраженной маркированностью, значимостью, являющийся прецедентным в русском ЛКС, и поведение, например, в общественном транспорте, яв­ляющееся стереотипным, лишенным значимости и какой-либо маркированности (маркированным оказывается на­рушение стереотипа2).

• НДМП, стоящие за ПФ, обладают ярко выраженной аксиологичностью, за каждым из них закреплена опреде­ленная оценка по шкале «+» (прекрасно) / «.->■> (ужасно), иными словами, каждый из прецедентов является образ­цом «хороших», «правильных» или «плохих», «неправиль­ных» действий, «вещей», поступков. Положение на ука­занной шкале у различных прецедентов оказывается раз­личным.

1 Подробнее о различении прецедента и стереотипа см. в [Крас­
ных %: 133—140].

2 См. об этом в [Прохоров 96: 68 и ел.].

Часть IV

^ ЯЗЫКОВЫЕ ЕДИНИЦЫ КАК ХРАНИТЕЛИ КУЛЬТУРНОЙ ИНФОРМАЦИИ

В данном разделе мы постараемся выявить и описать те единицы, которые в наибольшей степени «насыщены» культурной информацией, остановимся на лингвистиче­ской природе этих единиц, особенностях хранения и пре­зентации ими указанной информации, специфике их функ­ционирования в моно- и межкультурной коммуникации. Оговоримся сразу: мы не ставим своей целью выявить и описать культурную семантику языковых единиц вообще, но коснемся лишь некоторых «зон» русского дискурса, являющихся, по нашему мнению, наиболее сложными для инофонов, участвующих в МКК на русском языке. В дальнейшем мы пойдем традиционным путем и последо­вательно будем анализировать единицы различных уров­ней языка. При всей условности уровневого деления язы­ковой системы, особенно при разговоре о «живой» ком­муникации, мы в данном случае все же примем его за основу как наиболее подходящий для наших целей ком­позиционный прием.

Слово в межкультурной коммуникации. Различные Уровни языка и принадлежащие им единицы обладают разной степенью культурной «наполненности» и культур­ной обусловленности. Различные авторы, анализирующие способы хранения языком культурной информации, основ­ное внимание уделяют слову, а среди слов — именам. Это закономерно, так как именам принадлежит центральная

141

роль в накоплении и передаче культурной информации. По словам А. Ф. Лосева, «в слове и, в особенности, в име­ни-— все наше культурное богатство, накопленное в тече­ние веков» [Лосев 27:28]'. При этом среди самих имен мож­но выделить такие, которые относятся к ядру языковых средств хранения и трансляции культурной информации, играя ведущую роль в формировании национального и, следовательно, языкового сознания, определяя шкалу цен­ностей и модели поведения членов ЛКС. К числу таких имен мы относим прецедентные имена (ПИ), абстрактные имена, указывающие на ключевые концепты националь­ной культуры, двусторонние имена, а также некоторые имена, денотаты которых выступают как эталоны време­ни, пространства, меры, а сами имена отражают сомати­ческий, зооморфный и др. коды культуры, Ниже мы оста­новимся на особенностях семантики и функционирования каждого из перечисленных типов.

Изучение национально-культурной обусловленности значения слова в области теории и практики межкультур-нои коммуникации инофонов и русских на русском языке активно велось последние десятилетия в рамках такого на­правления, как лингвострановедение. Мы не будем сколь­ко-нибудь подробно останавливаться на основных поло­жениях лингвострановедческой теории слова, так как они детально изложены в широко известных работах Е М Ве­рещагина и В. Г. Костомарова, а также не будем перечис­лять заслуги указанного научного направления, достиже­ния которого мы оцениваем весьма высоко, лишь кратко остановимся на отличиях нашего подхода от лингвостра-новедческого. Прежде всего скажем о проблеме разграни­чения так называемой безэквивалентной, эквивалентной

ния 'ShuIh'™Мб0легед^ГИх слов являются <. „> центрами сгуще­ния, концентраторами общечеловеческого смысла» [Флоренский: 343].

142

и псевдоэквивалентной лексики'. Наиболее ясная карти­на с безэквивалентной лексикой, т. е. с теми лексическими единицами, которые не имеют сколько-нибудь близкого словарного соответствия в других языках. Такие приме­ры, как балалайка или самовар, уже набили оскомину, и мы не будем на них останавливаться, заметим только, что несколько иной, отличный от лингвострановедческого, подход к исследованию этой лексики представлен этно-психолингвистической «теорией лакун» (см., напр.: [Уфим-цева, Сорокин], [Антиповидр.], [Этнопсихолингвистика]). Гораздо любопытнее рассмотреть слова, которые могут быть названы псевдоэквивалентными. Б. М. Верещагин и В. Г. Костомаров предпочитают в этом случае говорить о совпадении понятийных семантических долей слов различ­ных языков при несовпадении лексических фонов этих слов. Подобный подход представляется нам излишне схе­матичным. Он, безусловно, работает в некоторых случа­ях, но зачастую применить его весьма трудно. Во-первых, достаточно сложно в каждом конкретном случае опреде­лить однозначно границу между значением слова и его коннотациями, выработать четкие и непротиворечивые критерии их разделения, во-вторых, при выявлении раз­личий в функционировании двух лексем в различных язы­ках крайне сложно сказать, чем они вызваны — несовпа­дениями в значении, в коннотациях, в узусе. Наконец, ве­роятно, эквивалентная лексика в прямом смысле этого слова отсутствует, достаточно вспомнить уже приводив­шиеся выше примеры с болгарским амбициозен и русским амбициозный, друг и friend и др. Приведем еще один. Испанскому слову cortesia, согласно словарям, соответ­ствует русское споъоееэ/слшость. Однако перевод этот да­леко не точен. В испанском языке в это понятие включает-

1 См., напр.: [Верещагин, Костомаров 83: 55 " ел,).

143

ся весьма сложное для описание представление о куртуаз-ности, изысканности, рыцарственности, о том, что отли­чает истинного caballero. Это связано с самой историей Испании и с культом рыцарственного поведения, на про­тяжении многих веков существовавшего в этой стране, но не имевшего сколько-нибудь близких аналогов в истории России. Сказанное привело к существенным различиям в моделях поведения русских и испанцев, что нашло свое отражение в различии значений слов cortesia и вежливость. Указанная закономерность касается не только абст­рактной или «социальной» лексики, но и лексических еди­ниц с вполне конкретными денотатами. Так, по справед­ливому замечанию X. Ортега-и-Гассета, «в испанском язы­ке лесом называется нечто совершенно иное, чем то, что соответствует немецкому Wald» [Ортега-и-Гассег: 338], и, дооавим от себя, нечто, отличающееся от леса для русских. Слово и его перевод практически никогда не занимают одинакового места в лексической системе своих языков, не включаются в одинаковые ассоциативные ряды. Приведем еще лишь два примера. ^Бывает, что слова разных языков оказываются поня­тийно и фоново эквивалентны, но употребление этих слов в соответствующих лингво-культурных сообществах суще­ственно различается. Достаточно ярким примером подоб­ного положения является функционирование инвективной и обсценнои лексики. Можно сопоставить употребление известного глагола и образованного от него причастия в русском и английском (американском варианте) языках, ив том и в другом языке значения (понятийный и лекси­ческий фоны) указанных слов совпадают, в обоих лингво-культурных сообществах они относятся к табуированной лексике, употребление их в речи запрещено нормами ре­чевого этикета, хотя и в России, и в США эти запреты постоянно нарушаются. Однако функционирование дан-144

ных слов в речи существенно различается в этих странах. Свидетельством этому может служить сопоставление текс­тов американских кинофильмов и книг с их русскими переводами. Если в первых употребление рассматривае­мых слов (как в прямом, так и в переносном значении) до­статочно частотно, то в русских переводах нам не удалось найти ни одного случая, когда указанным формам соот­ветствовали бы русские эквиваленты; переводчики ис­пользовали самые разные эвфемизмы. Вряд ли это гово­рит о том, что американцы чаще и свободнее употребляют обсценную лексику, чем русские, так как многие из наших знакомых из США утверждали, что в речи русских йа ули­це, в транспорте, при общении с незнакомыми людьми со­ответствующие слова и выражения встречаются в значи­тельно большем количестве, чем в речи американцев 'в аналогичных обстоятельствах. Не углубляясь в анализ данной проблемы, заметим, что сказанное свидетельст­вует о безусловных различиях в употреблении указанной лексики, причем различия эти обусловлены не столько семантикой, сколько узусом. Это касается, конечно, не только слов той группы, о которой шла речь.

К. Менерт1 в своей книге о русских писателях и чита­телях [Mehnert: 174—175] говорит о невозможности аде­кватно перевести на английский и немецкий языки назва­ние повести В. Шукшина «Калина красная», хотя в каж­дом из названных языков есть слово, обозначающее дан­ное растение, хорошо знакомое и немцам и североамери­канцам. Представления, стоящие за этими словами и обус­ловленные мифопоэтическими и фольклорными традици­ями, у русского, конечно, отличаются от тех представле-

1 Для нас достаточно важен тот факт, что К. Менерт вешу раз­личных обстоятельств своей биографии (немец, родившийся в Рос­сии и живущий в США) свободно владеет русским, немецким и анг­лийским и пишет свои работы на всех трех языках.

145

ний, которые могут возникнуть у носителей названных языков. К. Менерт говорит, что ассоциативные ряды, до некоторой степени близкие тем, в которые включается калина, могут возникнуть у немца при упоминании о липе, а у американца — об акации, но, по справедливому заме­чанию указанного автора, перевод названия повести с помощью слов акация тилипа выглядит нелепым.

Прецедентные имена. Выше мы уже давали определе­ние этих единиц, не повторяя его, постараемся уточнить те аспекты рассматриваемого нами понятия, которые бу­дут наиболее важны для последующего изложения. ПИ от­носятся к индивидуальным именам (иными словами - к «воплощенным» именам собственным), образуя особую группу внутри этого класса. ПИ не представляют собой новый член в классификации имен, тип знака, отличный от других, но выделяются нами как особые единицы язы­кового сознания и дискурса. Статусом прецедентных обла­дают те индивидуальные имена, которые входят в когни­тивную базу, т. е. инвариантное представление обозначае­мого ими «культурного предмета» является общим для всех членов лингво-культурного сообщества. ПИ служит для указания на тот или иной единичный объект (реальный или воображаемый), означаемым этого имени является национально детерминированное минимизированное представление об этом объекте. Прецедентные имена мо-

пол^0ТР ЛЯТЬСЯДеН°ТаТИВН0 (экстенсионально), т. е. ис­пользоваться для именованиятого или иного объекта (Мо-Штпошсап .Женитьбу Фигаро»); или коннотатив!^

146

кс«Нс„о -ТаКЖб: <<В Функции именования ело-

^« "Ое пРимене""«. Обозначая конкретный

в™ГЧаеТ П°НЯТИе отноо„о его объема. Мысль от L СЛЗе цеитР°стР™™ную направленность: от всех посторонних предметов, она выделяет необхо-

(интенсионально), т. е. использоваться для характериза-ции того или иного объекта (Этот мальчик будущий Моцарт). Характерным признаком прецедентности яв­ляется регулярность интенсионального использования со­ответствующего имени, при котором оно занимает пози­цию семантического предиката, а передаваемая с его по­мощью характеристика не нуждается в экспликации для представителей определенного лингво-культурного сооб­щества. При этом ПИ обладают денотацией, сигнифика-цией и денотацией1,

Дав определение ПИ, остановимся на некоторых осо­бенностях функционирования этих имен, определяемых спецификой их семантики.

Выше уже говорилось о роли ПФ в отражении и фор­мировании мифологической системы Л КС, о их роли в представлении определенных моделей поведения одобря­емых / осуждаемых этим сообществом. Не останавлива­ясь подробно на этом вопросе, скажем, что именно преце­дентным именам принадлежит ключевая роль в реализа­ции этой функции, именно ПИ задают пантеон «героев» и

«злодеев».

Обратившись к проблемам функционирования аи, легко заметить, что последние в коннотативном своем употреблении выступают, как правило, в качестве со­ставляющих метафоры или сравнения, служат для уподо­бления или сопоставления разных по своей природе объектов.

димый класс н в пределах данного класса - определенный првдмст. В функции характеристики слово используется интенсионально, оно ориентировано на содержание понятия, выделяя в neu W™"° • стороны. Движение мысли в данном случае центробежно. f ™* = предмете определенные стороны, мысль соотносит данный предмете другими классами предметов» [Кацнельсон: 27).

1 Подробнее о проблемах семантики ПИ см. в [Гудков 99:66-74].

Рассмотрим некоторые типичные случаи подобной ха-рактеризации, обращая внимание на ту позицию, которую занимает ПИ в приводимых высказываниях.

I. «Прямое» интенсиональное употребление ПИ: а) ПИ занимает синтаксическую позицию предиката, который совпадает с семантическим предикатом:

— ПИ является вторым членом метафоры':

Шеллинг — ^ Христофор Колумб XIX века: он открыл чело­веку неизведанную часть его мира (НГ, № 1/94).

Ах, этот румяный мальчик! Итак, это мой соперник, Итак, это мой Мартынов, Итак, это мой Дантес*.

^ Д: Кедрин, Поединок

— ПИ выступает как второй член сравнения (неполно­
го уподобления):

«Роснефть» напоминает Колобка, который «и от бабушки ушел и от дедушки ушел».,. Продать эту компанию не удалось ни Чубайсу, ни Черномырдину, ни Кириенко (МК, 28,07,98).

1 Необходимо коротко остановиться на правомерности опреде­ления такого употребления ПИ как метафорического. Полагаем, что использование нами последнего термина может вызвать возражения, В. Н. Телия говорит о «свойстве механизмов метафоры сопоставлять, а затем синтезировать сущности, соотносимые с разными логически­ми порядками» [Телия 88а: 182]. Очевидно, что те «культурные пред­меты», на которые указывают ПИ и «сущности», сопоставляемые с ними, не принадлежат «разным логическим порядкам». Это позволя­ет Н. Д. Арутюновой отказывать подобному употреблению ПИ в праве называться метафорическим: «Псевдовдентификация в преде­лах одного класса не создает метафоры, Назвать толстяка Фальста­фом, а ревнивца Отелло не значит прибегнуть к метафоре» [Арутю­нова 90: 20]. Понимая обоснованность этих аргументов и принимая их, мы все же будем продолжать говорить в данном случае о метафо­рическом употреблении ПИ, используя термин метафорический с большой долей условности.

148

Комментаторы, обсуждая недавнее интервью Березовского, поражаются: как может человек, признанный гением (хоть и злым), выражаться так нагло и бессвязно, подобно Хлестако­ву (МК, 11.09.98).

б) ПИ, являясь семантическим предикатом, в синтак­сической структуре предложения занимает позицию, от­личную от предикативной (как правило, субъекта или объекта (прямого или косвенного)). В данном случае мы имеем дело со «свернутой» метафорой, которая легко вос-станавл ив ается, «развертывается»:

Пока я искал механика, малолетние Остапы легко извлек­ли наши жетоны из «неработающего» автомата и пустили их в

дело (АиФ, № 17/97).

Н. С. Михалков вновь совершает поступок ратоборца: он принимает штурвал полузатонувшего тно-титаника (3, № 5/99).

Сюда же может быть отнесено употребление ПИ в ка­честве главного члена номинативного предложения. По­добное употребление весьма характерно для заголовков газетных статей, содержание этой «неполной» метафоры раскрывается, как правило, в подзаголовке или в самой статье.

Голливудский Плюшкин, Джеки Чан осудил молодежь за то. что она совершенно не умеет беречь деньги (ТВ-парк, № ^ ИМ).

Докеймс Бонд в России, Евгений Примаков — шпион, ко­торый вернулся из лесу (МК, 10.09. 98),

Обратим внимание, что, помимо прямого введения в текст ПИ, может осуществляться апелляция к этому име­ни и стоящему за ним представлению посредством косвен­ных указаний на денотат имени. Так, в приводимых ниже примерах сопоставление с Маниловым и Емелей осуще­ствляется с помощью прецедентных высказывании, при­надлежащих данным лицам.

149

За ЛДПР теперь я спокоен. (...) Ведь строить в России мост через пруд, на котором купцы продавали всякие нужные народу товары, всегда очень любили. И это начинание, несомненно, най­дет отклик в сердцах сограждан (МК, 18.01.99).

Электорат Жириновского — это (...) те, кто более других подвержены действию сказок о «теплых морях», готовы их слу­шать потому, что из глубин их коллективного бессознательного прет ребром архаика «моего хотения, щучьего веления» (НГ, б. 02.99).

С этими случаями в определенном смысле сходны те, при которых актуализация того или иного ПИ и стояще­го за ним представления происходит при помощи апелля­ции не к самому имени и не к дифференциальным призна­кам его денотата, но через обращение к атрибутам после­днего, т. е. к тем характеристикам, которые сопровожда­ют соответствующее представление, но не являются необ­ходимыми для его сигнификации.

В «МК» (29. 11.95) была представлена карикатура на прези­дента Белоруссии А. Лукашенко с подписью: «Сначала с усами и челкой разберусь, потом — со страной». При этом герой ри­сунка был изображен с усами и челкой, что позволяло безоши­бочно угадать в нем характерные черты облика Гитлера}

Это был он — в знакомой треуголке и застегнутом наглухо сюртуке — император! (3, № 1/99)

2. «Косвенное» интенсиональное употребление ПИ. Данный термин используется нами условно. Употребле­ние ПИ в подобной позиции не является собственно кон-нотативным, но говорящий, употребляя такое имя в дан­ной позиции, обращается не столько к экстенсионалу име­ни, сколько к его интенсионалу.

Поездка в город бравого солдата Швейка обойдется вам BceroBl80S(MK, 6. 01. 99).

Конечно, русским вообще должно быть стыдно, что выбра­ли Ельцина <...>. Стыдно появиться в любом западном универ-

150

ситете. В глазах аудитории немой вопрос: «Как это могло слу­читься? ^ Страна Пушкина и Достоевского*» (3, № 5/99)

Несмотря на разнообразие приведенных выше приме­ров, их объединяет то, что ПИ в этих высказываниях ис­пользуются для характеризации (эксплицитной или им­плицитной), наделены (прямо или косвенно) предикатив­ностью. Характеризация, осуществляемая с помощью ПИ, особого рода. Она отличается аксиологичностью я экс­прессивностью, представляя собой всегда вторичную но­минацию. Сказанное заставляет нас обратиться к таким общелингвистическим проблемам, как вопросы экспрес­сивности, оценочности и вторичной номинации. Пробле­мы эти будут рассмотрены нами не во всей полноте, но в отношении именно к ПИ и на примере этих единиц.

Возникает вопрос: почему характеризация, осущест­вляемая с помощью ПИ, практически всегда связана с оценкой? Почему говорящий избирает столь сложный спо­соб выражения оценки, а не обращается к лексике, прямо выражающей соответствующие качества? Иными сло­вами, почему человек с длинным носом оказывается не длинноносым, а Буратино, лысый - Фантомасом, высо­кий — дядей Степой? Подобные характеристики доста­точно регулярны, встречаются в различных речевых жан­рах и типах дискурса, следовательно, в данном случае мы имеем дело с проявлением некоторого языкового механиз­ма, который никак не может быть назван маргинальным и заслуживает самого пристального внимания. Ответы на поставленныевопросы оказываются тесно взаимосвязаны, разделение их в достаточной степени условно и ооъяс-няется композиционными соображениями.

Н. Д. Арутюнова указывает, что при необходимости экспликации оценки возможны два пути: «1) эксплицирую­щий признаки, предъявляемые к идеалу, модели, норме и

151

и в то же время дости-

WA СЖаТИ6 ТеКСТа (описание заменяется

» [Арутюнова 88: 64].

2) деиктический, указывающий на образец — конкретный или условный» [Арутюнова S8: 63). ПИ указывают на ин­вариантные представления тех «культурных предметов», которые представляют собой эталоны национальной куль­туры. Этим объясняется активное использование ПИ при признаковом дейксисе, так как «образец - положитель­ный или отрицательный - связывает оценку с признако­вым дейксисом» [Арутюнова 88:64]. Далеко не во всех слу­чаях представление, стоящее за ПИ, может быть адекват­но вербализовано (ср. улыбка Джоконды, история в духе 1огопя и т. д.). «Признаковый дейксис (отсылка к носите-fiS* ПТ°РОИ СОВОКУПНОС™ признаков) представляет со-бои одйн ш основных механизмов прагматической семан-™,' Г к1*' КОТ°РЫМ спонсируются семантические ла гается ^ЛаСПредикатных сл°в и в то же время дости
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10



Скачать файл (324 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации
Рейтинг@Mail.ru