Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  


Загрузка...

Русская речь. 2008. 5 - файл 1.rtf


Русская речь. 2008. 5
скачать (5475.7 kb.)

Доступные файлы (1):

1.rtf5476kb.16.12.2011 05:36скачать

содержание
Загрузка...

1.rtf

  1   2   3   4   5   6   7   8   9
Реклама MarketGid:
Загрузка...
Русская речь. – 2008. - №5

Сентябрь-октябрь
Российская академия наук

Институт русского языка им. В.В. Виноградова

Государственный институт русского языка им. А.С. Пушкина

Научно-популярный журнал издается с января 1967 года

Выходит 6 раз в год.

ИНДЕКС 70788 ISSN 0131 - 6117

МОСКВА «НАУКА»

-------------------------------------------

Сканировал и форматировал ewgeni23 (декабрь 2008)

philbook@mail.ru


^ ЯЗЫК ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Сорокин В.Б. Сатира в "Письмах к Фалалею"

3

Лазареску О.Г. Предисловия "под маской"

11

Галышева М.П. Момент и миг у Ф.М. Достоевского

15

Громова А.В. Реминисценции в "Жизни Тургенева" Б.К. Зайцева

19

Склейнис Г.А. "Нужно, чтобы лица высказывали себя речами" (Речь нигилистов в комедии Л.Н. Толстого "Зараженное семей­ство")

25

Шулова А.Я. "Мир растительный" в "Москве" А. Белого

29

Кутьева М.В. "Жизнь, как подстреленная птица..." (К образу пти­цы в русской поэзии)

33

Кукуева Г.В. "Драматизированный" диалог В.М. Шукшина

39

^ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ БЕСЕДЫ

Клушина Н.И. Публицистический текст в новой системе стили­стических координат

43

^ КУЛЬУРА РЕЧИ

Замир Тарланов. Наплыв американизмов и речевая культура

47

Завьялов В.Н. О значениях союзов ИЛИ и ЛИБО

50

Зотова С.В. Как произносить предлоги: в или во, с или со?

56

Парамонов Д.А. "Покупки круглые сутки!" (Модальные значения в номинативных предложениях)

65

Козинец С.Б. Почему афиша не афиширует, а вуаль не вуалирует

70

Беляева И.В. Полчасика - это больше, чем полчаса (Количествен­ная оценка в русском языке)

74

Крылова М.Н. Какие сравнения наиболее популярны

80

^ ИЗ ИСТОРИИ КУЛЬТУРЫ И ПИСЬМЕННОСТИ

Баранкова Г.С. Древнейшее русское каноническое сочинение ки­евского митрополита Георгия

84

Войтенко О.А. Наименования по роду занятий в церковнославян­ском языке

94

Смирнова Н.В. Депутат, нотариус, губернатор (Термины в пра­вовом пространстве XVIII века)

99

^ К 180-летию со дня рождения

Романов Д.А., Наумова Т.С. Л.Н. Толстой: "Непременно надо улыбаться душою..."

104

^ ЯЗЫК И ОБРАЗЫ ФОЛЬКЛОРА

Чупашева О.М. "Глядя на лес, не вырастешь..." (О деепричаст­ных оборотах в пословицах)

112

^ ИЗ ИСТОРИИ СЛОВ И ВЫРАЖЕНИЙ

Кругликова Л.Е. Трупёрда

114

Шалаева Т.В. О "летающих" рыбах

119

За знакомой строкой

Григорьев А.В. На край земли и на край света

122



^ ЯЗЫК ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

В. Б. Сорокин

Сатира в "Письмах к Фалалею"

Журнал Н.И. Новикова "Живописец", выходивший в 1772-73 го­дах, стал одним из самых ярких явлений просветительской сатириче­ской журналистики [1]. Именно в "Живописце" увидели свет высоко оцененные критиками и литературоведами "Отрывок из путешествия в *** И.Т." и "Письма к Фалалею". Часть ученых считают автором "Отрывка" А.Н. Радищева, другие отдают авторство Новикову. Нет единства мнений и об авторстве "Писем к Фалалею". Высказывались предположения о принадлежности их перу Н.И. Новикова, М.И. По­пова, Д.И. Фонвизина [2. С. 194-195].

В любом случае эти письма являются талантливым образцом про­светительской гуманистической сатиры.

"Письма к Фалалею" [3] - это два письма от его отца Трифона Панкратьевича, по одному письму от матери Акулины Сидоровны и дяди Ермолая Терентьевича, а также примыкающее к ним письмо дяди к издателю "Живописца". В этот комплекс также включена записка не­коего П.Р., направившего в журнал первое письмо "уездного дворянина его сыну", короткое сердитое письмо издателю самого Фалалея и немногословная информация редакции о планах напечатать ответ Фала­лея своим родственникам, равно как и ответ издателя Фалалею.

Однако ответ Фалалея родным, якобы направленный издателю, опубликован не был. Надежда, что "свет узнает, каких свойств Ваш усердный слуга Фалалей ***", не сбылась, но это создает, как и в слу­чае с обещанным, но не напечатанным продолжением "Отрывка из путешествия в *** И.Т.", ситуацию недосказанности или многозначи­тельного умолчания, делая читателя равноправным участником лите­ратурной игры, соавтором, соратником-единомышленником издателя.

[3]
Именно это новое качество сатирической журналистики Н.И. Но­викова, дающей "не прямое декларативное высказывание, а косвен­но-ассоциативное выражение авторской мысли, которая нигде не вы­сказана, но с математической точностью рождается в сфере рецепции вне журнального текста и над ним из сталкивания смыслов разных публикаций" [4. С. 187], относит О.Б. Лебедева к наиболее важным новиковским идеолого-эстетическим открытиям, без которых "не­мыслим колоссальный качественный эстетический скачок в литера­туре 1780-1790 годов" [Там же].

Такое "доверие к читателю" П.Н. Берков считает главным отли­чием стиля реалистической сатиры от классической, в произведениях которой «герой получал прежде всего "говорящее имя", т.е. не его по­ступки, действия или суждения, а его имя определяло его внутреннее содержание» [2. С. 207-208].

Имена персонажей "Писем к Фалалею" обычны для неродовитого уездного дворянства. От простонародных их отличает только обра­щение по имени и отчеству, хотя между собой по-родственному они обходятся одним отчеством. Эти имена не являются "ярлыками" напо­добие "говорящих имен": Безрассуд, Пролаз, Надмена и т.п. К исклю­чениям можно отнести только фамилию соседа Брюжжалова и имя самого Фалалея. "Словарь Академии Российской" объясняет слово "фаля" как простонародное: "непроворной, бестолковой, непреду­смотрительной человек. Эдакой Фаля!" [5]. Еще более резкое истол­кование дано в Словаре В.И. Даля: "Фаля (обл.) - простофиля, разиня, пошляк, самодовольный невежа, неуч, болван. Фалалей - повеса. Фаломить (ряз.) - городить пошлости, глупости".

В качестве персонажа переписки образ Фалалея раскрыт недоста­точно полно и последовательно. С одной стороны, он истинный сын своих родителей, с детства привыкший к жестоким проказам. "Как, бывало, примешься пороть людей, так пойдет крик такой и хлопание, как будто за уголовье в застенках секут, таки бывало, животики надо­рвем со смеха", - вспоминает о "забавах" сына отец Фалалея [3. С. 313].

Однако в письме к издателю "Живописца" сам Фалалей пишет, что после опубликования первого письма отца он "стыдился за порог вый­ти: казалось, что будто всякий думает то же самое и обо мне, что об отце моем". Он передает издателю письма родных, чтобы в его "от­мщение посмеются им люди" [3. С. 312].

Если судить по письму Фалалея, он кардинально изменился, хотя преображение это ничем не мотивировано. Тем не менее в этом отре­чении от зверских крепостнических нравов с типичным для просвети­тельской концепции человека педагогическим оптимизмом утвержда­ется сама возможность такого обновления. Здесь можно усмотреть своего рода призыв к молодым дворянам следовать этому примеру. Судьбу Фалалея и характеры его родителей в определенной мере до-

[4]
полняет письмо, напечатанное под названием "Следствия худого вос­питания" с подписью Несчастный Е***. Некоторые детали порази­тельно совпадают с приметами жизни семейства Фалалея [3. С. 334-346].

Стиль письма Фалалея непритязателен, лишь троекратное "пусть" в завершении придает письму оттенок риторического пафоса. Зато колоритная, тонко индивидуализированная речь писем отца, матушки и дяди Фалалея не раз была отмечена как замечательное художе­ственное достижение автора, который мастерски использовал стили­стические средства не только для сословной характеристики, но и для личностного раскрытия персонажа.

Форма письма как нельзя лучше соответствует этой цели. Предна­значенные вроде бы для задушевного общения близких людей, письма родственников в "Живописце" стали сатирическим саморазоблачени­ем ценностно несостоятельных с просветительско-гуманистической точки зрения взглядов и убеждений провинциального дворянства.

Обширность круга затронутых проблем делает "Письма к Фала­лею" маленькой энциклопедией своего времени, воссозданной в эмоци­онально-выразительной картине семейных отношений провинциаль­ных помещиков. Не утратила справедливости высокая оценка, данная этим текстам полтора века тому назад: "Это целая семейная драма в письмах, написанная превосходным, по тому времени, языком, имею­щая полноту и законченность"[6].

Стержнем образного ряда следует назвать лейтмотив сопоставле­ния, сближения почти до тождества людей и животных - в данном слу­чае это прежде всего собаки, как в "Недоросле" у Скотинина - свиньи, хотя и лошади и коровы - все в одном ряду с Акулиной Сидоровной.

Намеченная в первом письме "собачья" тема завершает послание "уездного дворянина" сыну сообщением, что любимые собаки Фалалеюшки живы-здоровы, поскольку мать "бережет их пуще своего гла­за". Папаша рассказывает, что "Сидоровна твоя всем кожу спустила" за недогляд за собакой сына, которую пришлось ворожее заговари­вать от укуса бешеной собаки.

Уже этого фрагмента достаточно, чтобы понять, насколько же­стоко относятся родители Фалалея к крепостным, которых секут до беспамятства, двенадцать раз меняя розги и приводя в сознание ледя­ной водой. Далее тема собак, служащая для контрастного показа кре­стьянской жизни, которая хуже собачьей, продолжена во втором письме, когда папаша вспоминает, какой Фалалей "был проказник смолоду": охотников сек за то, что их собаки перегоняли Фалалеевых, а собак вешал, когда они "худо гоняли за зайцами" [3. С. 363].

После этого отец переходит к рассказу о болезни Акулины Сидоровны, которая лежит при смерти из-за того, что собаку сына "кто-то съездил поленом и перешиб крестец". Понятно, что слуги решили отомстить за хозяйские розги. В этом полене едва ли не намек на ду-

[5]
бину мщенья самим помещикам. Помещица, услышав об этом, "свету белого не взвидела, так и повалилась! А после, как опомнилась, то по­шла это дело разыскивать и так что надсадила себя, что чуть жива пришла и повалилась на постелю". Но более всего потрясает умоза­ключение отца по этому поводу: "Знать что, Фалалеюшка, расста­ваться мне с женою, а тебе с матерью и с Налеткою, и она не лучше матери. Тебе, друг мой, все-таки легче моего: налеткины щенята, сла­ва богу, живы! Авось таки который-нибудь удастся по матери, а мне уж эдакой жены не нажить" [3. С. 364].

В письме матушки Фалалея о собаках нет ни слова, зато письмо дя­дюшки пестрит "скотскими сравнениями": "Отец твой, сказывают, воет, как корова... Как Сидоровна жива была, так отец твой бивал ее, как свинью, а как умерла, так плачет, как будто по любимой лошади" [3. С. 367].

Таков набор "скотских сравнений", служащий целям сатирическо­го обличения скотонравных помещиков.

В логике рассуждений героев переписки можно выделить два ас­пекта. Первый - утвердительный - это увещевания и советы род­ственников Фалалею, аргументы и доказательства их правоты. Сове­ты эти можно назвать не столько вредными, сколько "подлыми". При этом обличительный эффект резко усиливается тем, что персонажи искренне не понимают этого.

Советы Фалалею касаются разных сторон жизни, но главным об­разом, службы, хотя и не ограничиваются только этим. Следуя худо­жественному замыслу автора, логике раскрытия характеров каждого из участников переписки, меняется смысл, тональность и мера циниз­ма советов и наставлений.

Первое письмо начинается с внешне благочестивого увещевания беречь святцы, которыми благословил отец, ибо остались они в на­следство от деда, благословленного этим "канунником" Ильинским батькой. А вот дальше идет список добра, отданного священнику за это благословление, т.к. "он ничего свое даром не давал" [3. С. 334]. И сказав про "поповские завидливые глаза", отец советует: "А ты, Фалалеюшка, с попами знайся, да берегись; их молитва до Бога доход­на, да убыточна" [3. С. 334]. Так благочестивое напутствие заверша­ется резким антиклерикальным выпадом.

Следующее увещевание - не общаться с немцами: "Пожалуйста, Фалалеюшка, не погуби себя, не заводи с ними знакомства, провались они, проклятые!" Это "немцеедство" показывает, с одной стороны, дремучесть провинциального домоседа, не желающего знать ничего нового в противовес модной столичной галломании. Но причин для недовольства засильем всего иноземного и у истинных патриотов бы­ло достаточно, а немецкая тема затрагивала не моду, а политику и, косвенно, императрицу.

[6]
И последний совет отца: "Нутка, Фалалеюшка, вздумай да взгадай, да поди в отставку, полно, друг мой, ведь ты уже послужил, лбом стену не проломить, а коли не то, так хоть в отпуск приезжай" [3. С. 337].

Полностью отношение к службе, лишь обозначенное в первом письме, раскрыто во втором письме отца и послании дядюшки. Отец пишет: "Слушай же, сынок, коли ты хочешь опять прийти ко мне в милость, так просись в отставку, да приезжай в деревню. Есть кому и без тебя служить, пускай кабы не было войны, так бы хоть и послу­жить можно было, это бы свое дело, а то ведь ты знаешь, что нынча время военное, неровно, как пошлют в армию, так пропадешь не за копейку" [3. С. 362].

И это пишет "почтенный драгунский ротмистр", как он сам себя называет! Открытый призыв отпраздновать труса и уклониться от ис­полнения святого дворянского долга - защиты Отечества. "Пусть у тебя не будет Егорья, да будешь ты зато поздоровее всех егорьевских кавалеров. С Егорьем - то и молодые люди частенько поохивают, а которые постарше, так те чуть дышут: у кого руки перестрелены, у кого ноги, у кого иного голова, так радостно ли отцам смотреть на де­тей изуродованных, и невеста ни одна не пойдет", - убеждает отстав­ной драгун, явно не удостоенный наград, да и не ставший до больших чинов дослуживаться, чтоб не рисковать здоровьем, ушедший в от­ставку в обер-офицерском чине, видимо, не без помощи взятки лека­рю да судье, как он сам о прежних порядках рассказывал [3. С. 335].

Более цинично говорить о военной службе вряд ли можно. Это на­столько оскорбительно для патриотических чувств соотечественни­ков, что окончательно делает Трифона Панкратьевича фигурой пре­зренной и омерзительной.

Дядюшка Фалалея занят сутяжничеством: "Которая десятина земли принесет мне столько прибыли, как мое бесчестье? .. .Я-таки свое утвер­ждаю, что бесчестьем скорее всего разбогатеть можно" [3. С. 394]. Ермолай Терентьевич гордо заявляет, что "имеет патент", которым по­велевается "признавать и почитать его за доброго, верного и честного титулярного советника", и хвалится тем, что тяжбами за бесчестье на­копил трем дочерям на приданое, а издателя просит по-доброму, "как водится между честными людьми", заплатить за публикацию письма только ему и жене. И грозит, что по суду взыщет еще и на троих сы­новей-недорослей, и на четырех дочерей, а если к тому времени пятая родится, то и на пятую. Стало быть, предлагая без суда отдать деньги, он поступает "по-христиански, как довлеет честному и доброму чело­веку" [3. С. 394].

Дядюшка продолжает "добрые" советы: "Приезжай, друг мой, Фа­лалеюшка. Ты сам увидишь, что тебе дома жить будет веселее петер­бургского. А буде не угодно, то хоша туда просись, куда я тебе присо­ветую, сиречь к приказным делам, да только где похлебнее, на при-

[7]
клад, в экономические казначеи или в управители дворцовых волостей или куда-нибудь к подрядным, либо таможенным делам. В таких местах кому ни удалось побыть, так все бы с ними сытехоньки стали" [3. С. 367].

В пример дан Авдул Еремеевич, который, "хотя не долго пожил при монастырских крестьянах, да уж всех дочек выдал замуж. А кабы да его не сменили, так бы он гораздо понагрел руки около нынешних рекрутских наборов" [3. С. 367]. Секрет благополучия - в казнокрад­стве и поборах: "Кресты да перстни - все те же деньги, только умей концы хоронить. Лишь только поделись, Фалалеюшка, так и концы в воду" [3. С. 367].

На приказном жаргоне XVIII века слово взятка заменялось сло­вом акциденция, т.е. дополнительный доход, как бы вполне допусти­мый. И взятка - это не воровство, как доказывает дядюшка: "Вор тот, который грабит на проезжей дороге, а я бирал взятки у себя в доме, а дела вершил в судебном месте... А похищение и воровство не одно: первое не что иное, как утайка, а другое - преступление против зако­нов и достойно кнута и виселицы" [3. С. 393].

"Кто перед Богом не грешен, кто перед царем не виноват, не нами и свет начался, не нами и окончится. Что в людях ведется, то и нас не минется, не пойман, не вор", - вещает дядюшка, окончательно дока­зывая повсеместность и обыденную заурядность взяточничества и казнокрадства в дополнение к перечислению доходных для службы племянника ведомств - "рекомендательный" список охватил практи­чески все сферы государственного управления.

Особый ряд доводов и аргументов в пользу своих убеждений отец и дядя Фалалея выстраивают из пословиц и поговорок: ^ Лбом стену не прошибешь, Не всем старцам в игумнах быть, Богу молись, а сам не плошисъ, Живучи столько вместе и горшок с горшком столкнется, как без этого! - это к совету, как жить с женою, брать пример с ро­дителей: "Мы хоть и дирались с нею, да все-таки живем вместе" [3. С. 364].

Второй аспект в рассуждениях персонажей - осудительный. Это нападки невежественного провинциала на положительные ценности: журналы, прогрессивные законы, примеры гуманного отношения к крестьянам и т.п. Итак, чем же недовольны уездные дворяне? Стили­стически это недовольство оформлено автором как сетование, сожа­ление или вопрошание, недоумение.

Первое огорчение отца Фалалея: "Дедушкины-та, свет, грехи до­рогоньки становились. Кабы он, покойник, поменьше с попами возил­ся, так бы и нам побольше оставил". Как помещик с крестьян, так и поп с прихожан, включая дворян, "готов хоть кожу содрать". Таким образом, не остается сомнения, что алчность священников стала на­циональным бедствием и уж никак не способствует укреплению веры.

[8]
Вторая беда - винная монополия государства: "Экое времячко, вот до чего дожили, что и вина своего нельзя привезти в город, пей, де, ви­но государево с кружала".

Третья напасть - ограничение самоуправства: "Сказывают, что дворянам дана вольность, да чорт ли это слыхал, прости господи, ка­кая вольность? Дали вольность, а ничего не можно своею волею сде­лать, нельзя у соседа и земли отнять. Нынче и денег отдавать в про­центы нельзя, больше шести процентов брать не велят, а бывало, так брали на сто и по двадцати пяти рублей. Нет-ста, кто что ни говори, а старая воля лучше новой". Оппозиция положительного и отрицатель­ного обозначена здесь как противостояние нового и старого: "Нынче и за море ездить не запрещается, а в Кормчей книге положено за это проклятие". За коляски с дышлами будто также положено проклятие, зато о взятках и грабительских процентах в Кормчей книге вроде бы ничего не сказано, стало быть, и проклятия на душе не будет. Вот ло­гика ретрограда и абсурдные ссылки на старинные уложения. Ведь ес­ли исполнять современные запреты, рассуждает помещик, так и раз­богатеть нечем. "А с мужиков ты хоть кожу сдери, так не много при­были... секу их нещадно, а все прибыли нет, год от году все больше мужики нищают... Право, Фалалеюшка, и ума не приложу, что с ними делать", - сокрушается Трифон Панкратьевич [3. С. 336].

Еще одно противопоставление подчеркивает ценностную несовме­стимость воззрений провинциала и столичных жителей: «Что это у вас, Фалалеюшка, делается, никак с ума сошли все дворяне? Что за "Живописец" такой у вас проявился?» [3. С. 336].

"Отпиши, Фалалеюшка, что у вас в Питере делается: сказывают, что великие затеи. Колокольню строют и хотят сделать выше Ивана Великого... Нынче вера пошатнулась, по постам едят мясо и хотят са­ми все сделать, а все это проклятая нехристь делает: от немцев житья нет!" - негодует провинциал [3. С. 335].

У вас и у нас — вот полюсы разума и невежества, просвещенности столиц и дикости провинции.

Далее уездный дворянин полемизирует с издателем. "Живописец" говорит, что "помещики мучат крестьян и называет их тиранами, -возмущается отставной ротмистр, - а того, проклятый, и не знает, что в старину тираны бывали некрещеные и мучили святых: посмотри сам в Четьи-Минеи". И далее идут ссылки на Святое Писание для обосно­вания правильности существующих порядков.

Читатель легко выстраивает ряд: помещики подобны тиранам-язычникам, а крестьяне - великомученики, оправдывать это, ссыла­ясь на Библию, - святотатство. Просто нечистая совесть помещиков ищет оправдания, заставляя заигрывать, спекулировать на вечных Ценностях человечества. Наконец, последний злобный выпад провин­циального дядюшки-ретрограда вновь направлен против "Живописца".

[9]
Ермолай Терентьевич сравнивает журнальную сатиру с постель­ной собачкой жены, которая "брешет на всех и никого не кусает... хоть и дана воля брехать на всех, только никто не боится". Бывший титулярный советник злорадно спрашивает: "Кто тебя послушается или кто испугается, когда не слушаются и не боятся законов, опреде­ляющих казнь за преступление?" [3. С. 394].

Вновь можно говорить об эффекте отраженного действия: на­смешка над журналом рикошетом поражает неэффективность зако­нов и судопроизводства, безнаказанность жестокости, воровства и произвола, когда за малое хищение судят, а за большое "отпускают жить в своих деревнях".

Как поучения, так и осуждения в устах непросвещенного провин­циала оборачиваются беспощадным разоблачением его искаженной системы ценностей, оскорбляющей все лучшие чувства честного че­ловека.

Важно отметить, что если в целом установка дворянско-просветительской критики обычно была нацелена на то, чтобы сделать объект критики презренным, жалким, но все же не ужасным и отталкиваю­щим, то в новиковских текстах, а позже и в радищевских звучит ис­креннее нравственное возмущение жесткостью крепостничества, хан­жеством и беззастенчивым мздоимством скотонравных помещиков и приказной братии.
Литература

1. Бабкин Д. С. К раскрытию тайны "Живописца". Русская литерату­ра. Л., 1977. № 4. С. 109.

2. Берков П.Н. История русской журналистики. М.-Л., 1952.

3. Сатирические журналы Н.И. Новикова. Редакция, вступ. статья и комментарии П.Н. Беркова. М.-Л., 1951.

4. Лебедева О.Б. История русской литературы XVIII века. М., 2003. С. 187.

5. Словарь Академии Российской... СПб., 1789-94.

6. Булич Н.Н. Сумароков и современная ему критика. СПб., 1854. С. 281.

^ В. Б. СОРОКИН,

кандидат филологических наук [10]
О.Г. Лазареску

Предисловия "под маской"

Предисловие - традиционная и активно используемая авторами различных эпох литературная форма. В древнерусской литературе и литературе XVII - начала XVIII веков функционирование предисло­вий определялось задачами воспитания читателя, разъяснения ему тех целей, которые ставил в своем произведении автор. Общая дидактическая направленность этих предисловий определила их типовую форму [1, 2]. «Стереотип помогал читателю "узнавать" в произведе­нии необходимое настроение, привычные мотивы, темы» [3].

Среди таких стереотипов, способствующих установлению контак­тов автора со своими читателями, важнейшими были рассуждения о пользе книг, краткий пересказ истории в интерпретации автора, мо­ральное резюме, просьбы о милости и снисхождении со стороны чита­теля/зрителя, а также указания на художественные достоинства произ­ведения, его "украшенность" - "исправность". Так, в предисловии к пье­се "Гистория о Кире царе перском и царице Тамире скифской" после панегирической части (восхваления "храбрая подвиги прежде бывшия Тамиры, стершия главу злоненавидному крови человеческия Киру", и хуления "злоненасытнаго и завистнаго врага" Кира) следует краткое описание событий, эмоционально подготавливающее зрителя/читате­ля к истории, "удивления достойной", как ее характеризуют сами со­здатели спектакля: "Повествуют гисторики, яко Кир царь перски зело распалися завистию <...> Она побеждает мужа храбраго и силнаго, чего ради поистине удивления достойная сия гистория" [4. С. 580-581].

Финал всего предисловия обращен к "благоохотнейшим" зрите­лям, их милости и снисхождению к возможным недостаткам, "неис­правлениям" спектакля: "мы, училищная юность, изобразующе феат-ром сим историю, усердно и уничижено просим вас, да еще, что неис­правно или что не украшено от скудоумия нашего будет, вашим благоприятием исправить и разсуждением. Не тако бо трудами наши­ми, яко вашим зрением мнится действие наше украсити. Вас, господ,

[11]
просим вси: присудствия зде даровавши, благоприятнейшее зде зрети наше изложение" [4. С. 602].

Такие обращения были призваны установить эмоциональное и идейное единение автора произведения и его читателя/зрителя, сфор­мулировать общезначимые ценности, основанные на универсальных, "повсюдных" законах человеческого бытия.

Однако со временем традиционные способы самопредставления менялись, подчас становились объектом пародийной рефлексии писате­лей. В литературе Нового времени предисловие нередко не только не да­вало читателям четких эмоциональных и смысловых ориентиров, но на­меренно запутывало их, вводило в атмосферу необязательности, несе­рьезности, шутовства. Само объяснение автором своих намерений ощущалось как "лишнее" и требовало особых оговорок. В 1730 году В.К. Тредиаковский опубликовал роман "Езда в остров Любви" (пере­вод П. Тальмана), сопроводив его обращением "К читателю", в кото­ром с первых же строк будто бы извинялся за необходимость в прямом и открытом объяснении своих намерений: "Хотя ныне много искус­ных щитают предисловия при книгах за веема непотребной придаток: Однако мне, доброжелательный читателю, ни по какой мере обоитися было невозможно, чтоб, дая новую Российскому свету сию книжку, не донесть вам о том, что до оныя касается, и что вам ведать всячески надлежит" [5. С. 647]. Поэтическое приложение к "Езде в остров Любви" - "Стихи на разные случаи" - он также сопроводил "Извести­ем к читателю", в котором уже открыто предполагал свободу чита­тельского выбора: "Ежели охотливый читателю, оныя вам покажут­ся, то обещаюсь и другими со времянем вас увеселять; а буде непонра­вятся, то я во вся замолчю, и больше вам скучить не буду" [5. С. 734].

С наибольшей очевидностью отказ от дидактической задачи про­явился в предисловиях от лица вымышленного автора/рассказчика/из­дателя. Такие предисловия несут в себе особую "точку зрения" на собы­тия, героев, окружающий мир, акцентируют те или иные ценности, "подчеркивают дистанцию между реальным автором и создаваемой им эстетической реальностью, нередко обнажают авторскую иронию и сар­казм" [6]. Они располагают к иронической многозначности в понимании представляемой истории. Прямое авторское слово в них заменено сло­вом "оговорочным", "под маской" (М.М. Бахтин), представляющим одно из возможных видений и интерпретаций истории. Принципиальной ста­новится установка на свободное восприятие и понимание текста.

В предисловиях от лица вымышленного автора "старые" формулы автопрезентации наполняются новым содержанием, чаще всего сни­жающим те высокие общезначимые ценности, к которым обращены традиционные предисловия. Так, М.Д. Чулков в сборнике "Пересмеш­ник, или Славенские сказки" (1766-1768) вкладывает "предуведомле­ние" в уста вымышленного собирателя историй - Русака, который

[12]
"низводит" предисловие к задаче предупреждения о том, что его книга - "безделица", сам он - человек, умеющий очень хорошо лгать, хотя у него нет намерения обманывать читателя. Пользу книг связывает со стремлением насмешить и "научиться" писать. При этом не упускает случая "уколоть" авторов, которые пишут предисловия, дабы завое­вать своего читателя, установить с ним эмоциональную и идейную со­лидарность. В одной из сказок, надев "колпак" одного из таких писа­телей, он замечает: "...это я рассуждаю как такой человек, который желает угодить свету, и ежели мне прикажут, то я в угодность моих знакомых сделаю предисловие к этой книге в двадцать четыре тома и этим докажу, что я на все согласен" [7].

В романе "Пригожая повариха, или Похождение развратной жен­щины" (1770) Чулков использует прием прямого обращения к читате­лям, предпосылая основному тексту предисловие от Сочинителя и стихотворное "Предуведомление". Писатель предваряет свой роман стилистически и образно противостоящими друг другу "мирами": офи­циально-панегирическим, соответствующим образу "его высокопре­восходительства", чьи "разум, добродетели и снисхождения" возвели его на "высокую степень". И миром простого, но "разумеющего" че­ловека (чтеца, дельца, писца), которого в стихотворном "Предуведом­лении" Чулков называет "другом", "любимым читателем", понимаю­щим шутку, иронию, способным непредвзято оценить предлагаемую историю. Сам образ читателя строится на скоморошьих ассоциациях:
Вверх дном ты книги взять, конечно, не умеешь,

А станешь с головы рассматривать ее

И будешь видеть в ней искусство все мое [7].
Предисловие, как "оптический прибор", фокусирует тематику и стиль самого художественного произведения. В своем предисловии Чулков противопоставил традиционному провозглашению общезна­чимых высоких истин утверждение о бренности, "ничтожности" свое­го творения: "Все, что ни есть на свете, составлено из тлена, следовательно, и... сия... книга сделана из тлена. Все на свете коловратно; итак, книга сия теперь есть, несколько времени побудет, наконец ис­тлеет, пропадет и выйдет у всех из памяти. Человек родится на свет обозрети славу, честь и богатство, вкусить радость и утеху, пройти беды, печали и грусти; подобно и книга сия произошла на свет, чтобы снести ей некоторую тень похвалы, переговоры, критику, негодова­ние и поношение. Все сие с нею сбудется и наконец превратится в прах, как и тот человек, который ее хвалил или порочил" [7].

А обращение к читателю писатель перевел из сферы наставлений, Разъяснений смысла и назначения своей книги в сферу приватности и Дружества. Традиционные просьбы о милости и снисхождении к недо-

[13]
статкам представленной на суд читателя книги у Чулкова также по­строены на скоморошьих ассоциациях:
Погрешности мои все в оной находи,

Но только ты, мой друг, не строго их суди <...>

А я не поучен ни в дудку, ни плясать,

Так, следовательно, могу и промах дать [7].
Традиция иронического, шутливого предисловия, или предисловия "под маской", получила широкое распространение в русской литера­туре XVIII-XIX веков. Так, Карамзин в предисловии к "Наталье, бо­ярской дочери" (1792) связывает написание книги с непреодолимым желанием "марать бумагу", "взводить небылицы на живых и мертвых, испытывать терпение своих читателей и, наконец, подобно вечно-зе­вающему богу Морфею, низвергать их - на мягкие диваны и погру­жать в глубокий сон" [8. С. 199]. Необходимость же в написании предисловия, по признанию писателя, вызвана частным интересом -потребностью передать "восторг" рассказчика от встречи с прапраба­бушкой, которая была мастерицей "сказывать сказки" и от которой тот услышал предлагаемую историю: "Так, я буду продолжать, буду ... Но прежде должно мне отдохнуть; восторг, в которой привело меня явление пра-прабабушки, утомил душевныя мои силы. На несколько минут кладу перо - и сии написанныя строки да будут вступлением или предисловием!" [8. С. 200-201].
Литература

1. Демин А.С. Древнерусские рукописные книжные предисловия XI-XII вв. (на пути к массовому адресату) // Тематика и стилистика пре­дисловий и послесловий (Русская старопечатная литература XVI — перв. четв. XVIII вв.). М, 1981. С. 14-16.

2. Елеонская А.С. Русские старопечатные предисловия и послесло­вия втор. пол. XVI-перв. пол. XVII вв. (патриотические и панегири­ческие темы) // Тематика и стилистика предисловий и послесловий (Русская старопечатная литература XVI - перв. четв. XVIII вв.). М., 1981. С. 71.

3. Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. М., 1979. С. 71-72.

4. Ранняя русская драматургия (XVII - перв. пол. XVIII в.). Пьесы столичных и провинциальных театров перв. пол. XVIII в. М., 1975.

5. Сочинения Тредъяковского. Изд. Алекс. Смирдина. СПб., 1849. Т. 3.

6. Ламзина А.В. Рама произведения // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001. С. 852.

7. Чулков М.Д. Пересмешник. М, 1987. С. 171-172, 262, 261, 263.

8. Карамзин Н.М. Мои безделки. Часть 1. М., 1797.

^ О. Г. ЛАЗАРЕСКУ,

кандидат филологических наук [14]
  1   2   3   4   5   6   7   8   9



Скачать файл (5475.7 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации
Рейтинг@Mail.ru