Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  


Загрузка...

Адрианова-Перетц В.П. Очерки поэтического стиля Древней Руси - файл 1.doc


Адрианова-Перетц В.П. Очерки поэтического стиля Древней Руси
скачать (822 kb.)

Доступные файлы (1):

1.doc822kb.19.12.2011 06:38скачать

содержание
Загрузка...

1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8
Реклама MarketGid:
Загрузка...
— заход солнца — горе: „зайде красное солнне ото очшо нашею и свет померче".2

Фольклорность приведенных литературных метафор становится очевидной при сопоставлении их с символикой аналогичных устно-поэтических произведений. Литературные плачи, как отражение народной причети (см. ниже), сохранили и некоторые ее поэтические приемы, в том числе и образ смерти — захода солнца. В причети вдовы по муже:

Укатплося красное солнышко

За горы оно да за высокий,

За лесушка оно да за дремучий,

За облачка оно да за ходячий,

За часты звезды да подвосточныя,

Покидат меня, победную головушку.3
Или в причетях матери:

Вроде солнышко за облачко теряется,

Также дитятко от нас да укрывтется,

Как светел месяц, по утру закатается,

Как часта звезда сверялась поднебесная,

Улетела моя белая лебедушка.4

День к вечеру последний коротается,

Красно солнышко кс западу двигается,

Все за облачку ходячую теряется,

Мог дитё в путь-дорожку отправляется. 5
И в исторической песне о смерти царя Федора Ивановича тот же образ смерти:

Закатилось наше красно солнышко,

Не стало млада Федора Ивановича.6
Смерть — заход солнца не только в причети, но и в лирической песне:

Закатилось мое солнышко желанное,

Уж пал-помер мой сердечный друг.7
Но в лирической песне тот же символ обозначает вообще всякое горе. Поэтому и в свадебной причети невесты уход из родного дома, разлука с родными вызывают тот же образ:

Закатилося солнышко, закатилося,

Да бесчастная девушка уродилася,

Да куда ке пойду, млада,

Все лурят, бранят девушку...1
И в причети невесты:

Закаталось красно солнце

Все за темные, темные леса.2
Символ смерти, горя, разлуки в народной песне также — скрывшийся месяц, звезда, например:

Светел месяц закатился,

Со мной миленький простился.3
Это представление о смерти как о заходе солнца (месяца, угасании звезды) — одно из весьма древних; с ним связан образ „закат жизни", который приводит Аристотель как пример метафоры.4 Жизненность этого типа метафор, уподобляющих человека с его настроениями, качествами и событиями его жизни — солнцу, донесла их и в повседневном языке и в поэтической речи до наших дней.
Наличие в художественном сознании древнерусского книжника образцов народно-поэтического применения метафор — солнце, месяц, звезда — облегчало ему и поддерживало усвоение аналогичных метафор книжного бнблейско-византичского литературного языка. Однако самый способ употребления этих метафор в панегирической по преимуществу литературе свидетельствует о том, что их непосредственным источником была уже не устная, а книжная традиция, притом ведушая своё начало в русской литературе от переводных образцов.

Русские князья, прославление которых приобрело церковный характер, в панегирической литературе, им посвященной, также изображаются с помощью разных вариантов метафоры „солнце" и родственных ей, но употребление здесь этой метафоры и ее стилистическая форма восходят к византийской житийно-гимнографической традиции. Нельзя, впрочем, не отметить, что русская литература уже с XI в. вносит нечто свое в метафорическое применение заимствованных извне образов.

В „Чтении“ о князьях Борисе и Глебе автор прославляет убитых братьев: „яко же бо солнецьныя луча сияюща, тако испущаета целебныя дары всем верным''; их тела „есть светьле неугасающии, солнца светьлейши, солнце бо от облак и нощи многажды покрывается, светиле же блаженою нощь и день, не оскудея свет, иосещають темьныя".1 Автор отступил здесь от традиционного истолкования метафоры „солнце" и приблизил его к реальному образу солнечного света, который скрывается ночью, а иногда и днем облаком, а свет от чудес светит всегда. Такое же противопоставление славы святого скрывающемуся солнечному свету читаем в похвале княгине Ольге: „ныне сиаеть яко солнце, нъ солнце многащи съкрьшаеть свет свои, облакомъ заступающимъ или рещи яко луна, ово егда растеть, ово егда охудеваеть нъ ли приложити те к лику звездному". Вариант византийской метафоры богородица — „утреньнее солнце" в примечании к княгине Ольге развит русским автором похвалы княгине, помещенной в Повести временных лет (под 6477 г.): «си (Ольга) бысть предтекущия христианстей земли, аки деньница пред солнцем и аки заря пред светом".

По образцу этих панегириков канонизованным князьям, автор летописной похвалы Владимиру Мономаху также прославляет князя, который „просвети Русскую землю, аки солнце луча пущая" (Ипат., стлб. 389).

В поздних редакциях княжеских житий, усиливших агиографический стиль, метафора „солнце" становится постоянной в применении к прославляемым князьям. Так, князь Михаил Черниговский и его боярин Федор „яко солнце просветистася", однако в представлении автора слава их все-таки неодинакова: князь – само солнце, а боярин — лишь его лучи- „солнца светлаго Михаила похвалим и лучю светлосолнечную Федора почтем.1 Житие Александра Невского в редакция Ионы Думяна, переработанной в духе ортодоксальной агиография, именует князя „светозарное солнце".

К светским героям — и канонизованным и оставшимся вне церковного прославления — подобные варианты метафоры ″солнце" приурочены вслел за обычной житийной литературой. В русских житиях мы встретимся с ней, начиная с самых ранних образцов: Феодосии Печерский „яко солнце восиа на тверди иебесней, лучами просвети весь мир" (в похвале).3 Авраамий Смоленский „въсиа… яко светлое солнце, радостно вселенную озаряя лучами"; „память" его „яко солнце златозарио лучами озаряя весь мир и тму нощи, злых дух от нас отгоняя", „въсиав яко солнце, гарями облистаеши" (служба).4

Иногда, по примеру византийской литературы, русские жития предпочитают вместо слова „солнце" более общее название „светило": Феодосии Печерский „светило в мире видимое проспавшее"; Антоний, Феодосий и Никон „светила три... разгоияща тму бесовьскую молитвою и алканием"; в статьях Киево-Печерского патерика монахи печорские „яко пресветлаа светила в Руской земли сиаху", „яко светила в Руси сияють", „яко светила светлаа осветиша всю Рускую землю святым креплением" и т. д.5 Отсюда и в Степенной книге „памяти" князей и царей „яко Светила в мире сияют".

В Казанском летописце лирическое описание встречи царицей Анастасией вернувшегося после взятия Казани Ивана Грозного использует этот образ царя — сияющего солнца: „яко красная денница пресветлое солнце на вселенную с востока в полати своя входяща узре, и по мрачны облак уныния и печали пребывше еи по нем, светлостию лица своего и веселым зрением на ню прогоняя от нея и невидим яко дым сотворяя“1 Составитель Хронографа 1512 г. в «повести о взятии Царьграда", заключающей книгу, уподобил солцу Царьград: „сиаше во всех градех яко же великое солнце“ (гл 308, стр. 437). И автор Казанского летописца повторил эту формулу примеиительно к Москве, которая также „првосиявше… яко великое солнце в велицеи нашей Рустеи земли“². В ″поэтической" повести об Азове (2 редакции) „государьтво московское многолюдно, велико и пространно сияет светило посреди паче всех иных государьств| и орд бусорманских персидских и еллинских, аки в небе солице“3.

Церковно-панегиричская литература древней Руси с XІв. усвоила и основную метафору христианской литературы — Христос, Христианство — солнце: у митрополита Иллариона христианство „солнце евангельское", „солнечная теплота", солнце восяавше", „заря благоверия", тогда как иудейство – свет луны", который „яко вечерняя заря погасе“². Кирилл Туровский, именуя Христа вслед за своими вазантийскими образцами, „праведное солнце", разъясняет смысл такого уподобления: „солнце землю огреваеть"—Христос „верующая спасаеть“. В течение всего средневековья эта метафора сохраняется неизменно в церковно-дидактической и панегерической литературе.

Древнейшие памятники переводной византийско-славянской литературы, с XI в. вошедшие в обиход русского книжника,познакомили его с этими разнообразными типами применения к Христу, святым и, наконец, к светским героям метафоры „солнце" и ее разновидностей.6 .В византийской агиографии и торжественном ораторстве словосочетание Христос — солнце встречается то в виде метафоры, то в форме метафорического сравнения: „свет не мерцая слънце сам господь" (Изборянк Святослава 1076 г., л. 10 об.); „зайде бог слъньце под земью" (Супрасльская рукопись, л. 448); „солнцу сему хотящу явитися видимому", т. е. Христу.1 Огромное количество примеров употребления этой метафоры в сочетании с разнообразными эпитетами находится в служебных минеях, начиная с древнейших, знакомых в русской книжности Новгородских Миней 1095—1097 гг.3 Часть этих эпитетов сохраняется и тогда, когда метафора „солнце" переносится на другие объекты, но некоторые возможны только в применении к Христу, например, „праведное", „незаходимое", „истиньное", „разумьное", „мыольное солнце".

Изредка метафора „солнце" встречается в гимнографии и в церковных панегириках в применении к богородице: она сияет „яко светло солнце";3 впрочем, в этой литературе добавился и эпитет, ограничивающий смысл этой метафоры, когда она относится именно к богородице—„утреннее солнце", т. е. солнце еще не в полкой силе, чем ставится грань междо уподоблением солнцу Христа и Марии.

Постоянное уподобление солнцу Христа, а свету, исходящему от солнца, — христианства, повлекло за собой распространение этой метафоры и на святых.Путь для такого расширения употребления этой метафоры был подсказан, вероятно, евангельским изречением: „Тогда (после страшного суда) праведницы просветятся яко солнце в царствии отца их" (Матфея, XIII, 43). В гимнографии. и в похвалах святой—проповедник христианства-света или мученик, умирающий за него, —солнце, которое просвещает землю лучами истинной веры. В песнопениях постоянно встречаются такие метафорические сравнения или эпитеты: „яко солнце велие, разгонящее мрак безбожия",4 „паче солнца сущим в тьме въсиял еси", „миру яко же солнце явися", „яко солнце богоразумия луча" испускает, „чюдесы сияя яко солнце"1 и т. п. Из эпитетов к этой метафоре чаще других в применении к святым встречаются следующие: „светло", „тресветло" (реже „трисветло"), „светозарьно".

Евангельское изречение („праведницы просветятся яко солнце") не только содействовало расширению употребления метафоры „солнце" в литературе, посвященной святым; оно дало также толчок к образованию словесной формулы, обозначающей святость подвижника, у которого после смерти лицо становится „светлым, яко солнце" (ср. в легенде о преображении Христа – „просветися лице яко солнпе" – Матфея XVII, 2).

Византийская литература нередко заменяет в метафорическом применении наименование „солнце"—словом „светило". В служебных минеях 1095—1097гг. и в более поздних списках миней читаем и такие примеры: святой „светило пресветло", „светила, мрак разгнали еллинского нечестна", „светиле умьне", „светило неугасаяй церкви", „светила всесветныя от тьмы греховныя благоверныя избавляюще"1 и т. п.

В византийской литературе воздействие церковно-паиегирического стиля на светскую литературу ввело метафору „солнце"—герой именно в ее церковно-стилистической форме в повествовательный и украшенный исторический стиль. Эпитет Девгения „о свете, светозарное солнце" — пример такого перенесения этой метафоры на светского героя, рано ставший известным в древнерусской книжности.2 Так и в Хронике Константина Манассии царь Михаил „бе всеми добрыми лучами сиая" (Русский хронограф, глава 162, стр. 330); Мефодий великий „яко солнце облиста лучами чистого житиа... паче солнечных луч и звездных доброт" (гл. 165, стр. 337); мудрость приравнена к свету добродетелей: „дошед мужескаго возраста, егда мудростная заря человеком восиаеть" (гл. 174, стр. 353).

Как в устной поэзии, наряду с символическим употреблением образа „солнца", появляется также символическое истолкование образов „месяца" и „звезд",—так и в книжной лите-ре солнцу, луне и звездам уподобляются близкие по чению объекты. Выбор одного из этих трех образов обычно определяется качественным соотношением объектов. Солнцу уподобляется высшая степень качества, луне и звездам низшая. Поэтому, в летописной похвале княгине Ольге она, в отличие от просветившего Русскую землю христианством Владимира, именуется еще „луной": „во тьме" язычества она ″сияше аки луна в нощи" (Ииат. под 6477 г.). У старших русских авторов — митрополита Илариона и Кирилла Туровского луна — ветхий завет, в отличие от солнца — христианства, нового завета. Особенно полно развито это уподобление у Илариона: „отъиде бо свет луны, солнцю вьсиявшу, тако и закон, благодати явльшися".1

Дети Владимира, князья Борис и Глеб, не всегда в житийно-панегирической литературе уподобляются солнцу (см. выше). Иногда к ним применяется образ звезды: „светящеся якы две звезде светле посреде темных".2 В похвале Феодосию Печерскому, где сам он именуется „солнцем", печерские монахи лишь „просиаша яко звезды на тверди небесней".8

Непосредственным источником таких метафор в русской литературе была традиция византийской житийно-гимнографической литературы: муж и жена здесь иногда — солнце и луна, например: „Красьное солнце Иаким примешаеться пресветьлей луне и Анна родила есть девьственую убо зарю" (т. е. солнце — Иаким, луна — Анна, заря — Иоанн Предтеча, предвозвестник солнца — Христа); „яко солнце пресветьлое с луною съвокуплься с Неонилою славный Терентий, родил есть звезды седьмочисленыя".4 Святые постоянно уподобляются звездам: „яко звезды светьлы на тверди", „яко светьлая звезда добродетели въсиал еси", „облистав на земли яко звезда небу светьлая" и т. п.5

Однако совершенно очевидно, что такие оттенки книжных метафор – солнце, луна, звезды в русской литературе были поддержаны и символикой народных песен, где месяц обычно – мил друг", жених, зять, вообще младший в семье мужчина: „что светел месяц взошел, ко мне миленький пришел"; Из за лесу месяц светит, зять к теще едет" и т. д. Звезды в устной поэзии обычно дети: „Цасты звездочки - малы деточки" (Виноградье), звезда-девушка: „Светила звезда она перед месяцем...стояла девица перед молодцем“ и т. п.

Если слава святого, вообще героя или государства - это свет солнца, луны, звезд, то смерть его, страдание или другое несчастье, а также бедствия государства - в книжной литературе-затмение светил небесных. Старшие памятники русской исторической литературы пошли,как показано выше (стр. 20), по пути, указанному устной поэзией, и представляли смерть князей как заход солнца. В Слове о полку Игореве,как затмение солнца предвещает поражение князей, может быть этот книжный образ не захода, а именно затмения солнца, как символ, несчастья, отозвался в выражениях „два солнца померкоста" -погибли два князя и „утрьпе солнцю свет“ -русские потерпели поражение. Но эти книжные припоминания скорее лишь присоединялись в данном случае к фольклорному в своей основе образу князь – солнце.

Однако с XV в., когда влияние украшенного стиля панегирической литературы отразилось и на исторических жанрах, появляется уподобление смерти или вообще бедствий не естественному заходу солнца, луны или звёзд, а их затмению. Так, например, смерть русских воевод - „померкшее солнце“ в плаче жен их в Задонщине: „Се уже обема нам солнце померкло в славном граде Москве"; в „Слове о житии и преставлении" Дмитрия Донского день смерти великого князя именуется „день тмы и мрака", когда „аер въсмутися и земля трясашеся" (Новг. IV, стр. 360); в Казанском летописце трагизм избиения русских татарами подчеркивается восклицанием: „о солнце, како не померкне, сияти не преста, а како луна не преложися“5, - которое представляет прямое заимствование из плача богородицы у креста Симеона Логофета и дает картину мрачных явлений природы, сопровождавших по евангельской легенде смерть Христа. В том же Казанском летописце горе царицы Анастасии, проводившей царя в казанский поход, представлено с помощью уподобления ее звезде, скрытой облаком: „возвратився... аки светлая звезда, темным облаком скорбию и тоскою Прикрывся" (стлб. 106).

В XVII в. в русской литературе сделана была попытка перевести в реальный план эту метафорическую библейскую картину смерти. В летописном сборнике конца XVII в.1 читаем такую запись о смерти царя Михаила Федоровича: „В лето 7153 июля во 12 день на память преподобного отца нашего Михаила Малеина, потемне солнце посреде дне и не токмо земное, но и небесное, угасе свеща православия, померче свет всех Российских стран. Великий государь царь и великий князь Михаил Федорович московский и всеа России самодержец, смиренный и кроткий государь, на самый тезоименитый его аггела день приемлет нашествия облака смертного, оставляет царство временное и отходит в жизнь вечную... сотвори бог чудо преславно в день преставления великого государя... солнцу сушу в полудне в светлости иностасной и небу сущу ясну, яко ни единому облаку в небе быти; егда же он, великий государь, честную свою душу предаде царю царствующих господу и богу, и абие солнце обычное свое сияние отложи и в необычный вид претворися аки бы вид дно котла меднаго не бо облаку нашедшу над солнце, но богу сице повелевшу". В этой заметке, рассказывающей о „знатмении", возвестившем о смерти царя, есть и отзвуки традиционной метафоры („облако смертное", „потемне солнце земное"—царь), и описание действительного затмения, „чудесно" совпавшего с минутой смерти царя. Это описание подчеркивает дидактическую цель автора, который убеждает читателя, что затмение солнца было „чудом преславным", прославившим „доброго и кроткого царя" за его „добрые дела".

И в лирике XVII—XVIII вв. померкшее солнце — образ горя:

Спете, померкни, солнце, затворися,

Пред моима очима негди не светися.1

Первоисточник этой метафоры (смерть, горе—затмение небесных светил) находится в Библии, где уже в ветхозаветной ее части рассказы о смерти иногда сопровождаются описанием необыкновенных явлений природы, которые или предсказывают несчастье, или выражают скорбь природы по поводу их. По ветхозаветной традиции и в евангелиях смерть Христа сопровождается сверхъестественными явлениями, в том числе и затмением солнца: „се завеса церковная раздрася надвое с вышняго края до нижняго, и земля потрясеся, и камение распадеся, и гробы отверзошася, и много, телеса усопших восташа" (Матфея, XXVII, 51—52); „и померче солнце и завеса церковная раздрася посреде" (Луки, XXIII, 45—46).

Этот евангельский рассказ дал повод Иоанну Златоусту сблизить два образа — „чувстьвенаго солнца" и „Христа праведного солнца": „Спасу на крьсте висиму, видев чувстьвеное солнце Христа праведнаго слънца досаждаема беззаконникы, нъ трьпя дрьзость, отбежа, омрачил земью".2 Здесь затмение солнца представлено как реально бывшее. Но в XVI в. толкование на книгу пророка Иезекииля подчеркивало, как выше показано, что мрачная картина природы изображает лишь „тму, бывающую от печали и беды душам человеческам“ (см. стр. 18).

В дальнейшем христианская литература продолжала представлять связь смерти с лишением света: „Не веси бо, в кый день в полудне солнце омрькнет и луна не даст света своего, рекше живот кончается, и душа отъидет от тела".3

В позднем греческом романе тема смерти также связыватся с образами омраченной природы. Например, в романе о Дигенисе Акрите знатные вельможи, оплакивая смерть

Дигениса и Евдокии, взывают за сочувствием к природе: „поколеблись земля, восплачь вселенная, солнце, скройся за тучей"1 здесь очевидны отголоски церконной литературы,

частности плача богоматери Симеона Логофета.

В византийской исторической литературе не только смерть, но и бедствия государства уподобляются затмению светил небесных. Так, в Хронике Константина Манассии читаем: „виде Византиа день свободен... и не темнеющ мужеубийстьвьным и мрачныим и мутныим облаком", „восхищение чести покрываше его, яко же звезду облак", „познавши луча нобеднаго дне, но... ненависть и злобный враг ехиднин, сиречь царицын и тоя чад и вражебный облак кесаря... таковый светлоукрашенный помрачи победы день".2

Если усвоение русской литературой перечисленных библейско-византийских метафор („солнце, луна, звезды") было поддержано аналогичными образами устно-поэтической символики, то и книжная метафоричность данного типа в свою очередь не прошла незамеченной некоторыми жанрами устной русской поэзии. В духовных стихах повторяется картина мрачных „знамений", сопровождавших, по евангельской легенде, смерть Христа:

Тово ли ты, мати, не анаеши:

Мене ради солнце померкла,

И луна в кровь претнорися,

Небо и земля почреесся,

Завеса церковная раздрася.3
По аналогии с этой картиной духовный стих изображает радость природы при воскресении Христа:

Меня ради, мати Мария,

Солнце и луна, матерь, воссияет,

Небо и земля возрадуется.4
Ср. другой вариант:

У бояшей цгркви у царских дверей

Завеса надиое рпзднралася,

Древа по дубравам преклонялнея,

Камение надвое рлеподалися,

Рыдания и слезы услышал господь,

Начали трястяся небо и земля,

Солнце и месяц не стали светить...1
В причитания вошел эпитет „праведное", который, согласно книжной традиции, добавлялся к метафоре „солнце" только в тех случаях, когда эта метафора относилась к имени Христа.2 В причитании, обращенном к солдату, ушедшему на чужбину:
И я буду просить красно солнышко...

У:к ты, солнышко мое красное,

Солнце праведно, умоленное…"'

„Завоенный плач":

Умолено красно солнышко,

Уж ты солнце мое праведное.*
Украинское похоронное причитание:

Сонечко мое праведнее,

Одкотилось ти од мене,

Одвалилось мое сердечко,

Замобялоеь мое сердечко

По тебе, мíй синочек…
„Противоположение тьмы и света, (дня и ночи) и весёлого и грустного настроения духа", обобщение „понятия света, как чего-то желанного, черного как признака печали, объясняет, по наблюдениям акад. А. Н. Веселовского, прочные метафорические эпитеты: „черная тоска", в русской и украинской песнях - „белый царь“, „бíлий молодець", „бьел сын', „бíла“; латышское „белая матушка“ ( в значении милая), „белые“, т.е. счастливые дни и т.д.

Это уподобление „желанного" и высшего качества - свету, „печального" или враждебного — тьме нашло свое выражение в метафорических эпитетах Повести временных лет: Владимир „сътворяше праздьник светъл"; „сести па постели светле“; „ оружьи светьле"; „пресветлый клирос", „праздноваша светлый той праздник" и т. п. В Слове о полку Игпреве — Игорь „свет светлый", солнце „светлое", но „черная" паполома". Ср. в поэтической повести об Азове казаки молятся Иоанну Предтече и Николе: „али мы вас, светов, прогневали... на вас мы, светов, надеялись... по твоему, светову, изволению..."2 „Светло светлая земля Русская" в „Слове о погибели Русской земли" и в „Житии" Аввакума—„светлая Россия"3 и т. под этим пониманием света и тьмы связано и представление об опасности, враждебном войске, всяком несчатье. Ср. изображение несчатной судьбы Даниила Заточника, лишённого милостей князя: „Аз хожу во тьме, отлучен день и нощь свете очию твоею“². Оригинальное применение такой антитезы находим в применении в Слове о полку Игореве, где русское войско свет, половцы – тьма, и изображение русского побеждённого войска напоминает картину солнечного затмения: „Темно бо бе в тъ день: два солнца померкоста, оба багряная стлъпа погасоста и с ними молодцая месяца Олег и Святослав тьмою ся поволокоста…“; „На реце на Каяле тьма свет покрыла“.

Дальнейшим развитием этой метафоры, уподобляющей тьме – отрицательное, враждебное начало, является представление его в образе «тучи», также нашебшее выражение в метафорическом языке Слова о полку Игореве, где „чрьныя тучи съ моря идуть“ – наступает половецкое войско. Эта метафора сохранится и в Задонщине, но уже в расширенном понимании туча-всякое войско: „сильнии тучи съступалися… съступалися русскии сынове с погаными татары“; ещё яснее это понимание всякого сильного войска, как грозной тучи, выражено в Казанском летописце: русские войска „приидоша... яко грозныя тучи с великим громом" (стр. 154); в „исторической" понести об Азове: казаки идут, „и бысть аки великиа туча грозная восходила".1

На противопоставлении положительного — света отрицательному— тьме Ипан Грозный строит свое обличение бояр-врагов первом послании к Курбскому: „Или убо сие светло, попу и прегордым лукавым рабом владети, царю же токмо председанием и царьстпия честню почтену быти, властню же ничим же лутчи быти раба?|А се ли тьма, яко царю содержати поведенная?" „Спета же по тьму прелагати не тщуся и сладкое горькое не промываю. А се ли убо свет, или сладко, еже рабом владети? А се ли тьма и горько, еже от бога данному государю владети... се ли убо горько и тьма, яко от злых предстати и благая творити? Но се есть сладко и свет... сам не разум о на я, что сладко и свет, и что горько и тьма, и иных поучает. И не се сладко и свет, яко благих престати и злая творити междоусобными браньями и самовольством. Всем явлена суть, яео несть свет, но тьма, и несть горько“² Так играет Грозный противопоставление света – тьме, уподобляя им поведение Курбского и верного царю подданного.

Фольклорные параллели к этим средневековым русским метафорам без труда отыскиваются в разных фольклорных жанрах. Так, эпитет „светлый", „свет" применяется и здесь не только к человеку, но и к неодушевленным предметам: „улицы светлые", „небо светлое", „светы вы наши высокие хоромы"; „светы браные убрусы";1 в причитании сестра обращается к умершему брату:

Ты куды, мой белой светуюко, сряжаешься...

Засмотрела бы я братца, спета белого...4
Туча в русском фольклоре — символ печали, всякого счастья, в частности чужих, враждебных людей, поэтому, пример, в свадебных песнях тучи — свита жениха, увозящая девушку из родного дома:

Нанесло тучу черную со громами со трескучнма,

Со молоньями со сверкучима —

едет жених „чужой чужбиннн".1

Печаль невесты:

Уж не тучи уж не темные

Уж не тумшы дождевые

У Агафьюшки в терему,

У Захарьевны в высоком помрачили,

Потемннла душа Агафыошка своей печалью горестью."

Но фольклору знакомо и уподобление вражеского войска туче:

А не силная тучи элтучилася,

А не силнии громы грянули,

Куде едет собака Крымской царь,

А ко силпему царству Московскому.3

Что не облакн подымались.

Не грозны тучи соходплнея,

Собиралися тьмы неверных враг.4
Христианская литература, идя по пути представления лучшего —светом, а враждебного—тьмой, выработала специальное истолкование этих противоположных понятий. Свет — христианство, тьма — иудейство, „безбожие" или всякое уклонение от ортодоксального христианского вероучении, т.е. ересь, — вот две метафоры, широко применяемые не только в церковно-дидактическои литературе, но и и светских произведениях, касавшихся этой темы.

Повесть временных лет вводит метафоры свет — тьма, в рассказах о крещении Ольги и о христианизации Руси Владимиром. Цитируя псалом 71, русская летопись называет „тьме ходящими" Святослава и его современников, отказавшихся креститься. Приветствуя княгиню Ольгу после крещения, патриарх прославляет ее за то, что она „возлюби свет, а тьму остави“. В древнем житии князь Владимир молится: „привел мя есн на свет" (т. е. к крещению), „во тме (язычестве) бех". Автор ироложного житии Владимира, вспоминая его заслуги, говорит: „им же избывше тмы и свет познахом". В тех же образах представляется крещение Руси в Киево-Печерском патерике: „людие, седяще в тьме и в сени далече, видехом свет веры апостолом нашим... княземь Владимиромь" (перифраз книги пророка Исайи — см. ниже). Лишь изредка встречаем отступление от традиционного истолкования метафоры свет —тьма. Так, в послании Симона к Полнкарпу упрек Симона — „света отступи, а в тьму дался еси" — обозначает лишь желание Поликарна уйти из Киево-Печерского монастыря (света).

Вслед за своим византийским образцом, Хроникой Манассии, Русский хронограф „тьмой" именует иноверие—магометанство.1 В повести о взятии Царьграда турками в 1453 г. будущее освобождение Царьграда из-под власти турок изображается как победа света над тьмой: „паки всесилный господь погребеную яко в пепле искру благочестиа во тме злочестивых властей въжжет зело... и просветит свет благочестиа" (гл. 208, стр. 439Л) И в Казанском летописце магометанская Казань скрыта „темным облаком", которое будет рассеяно „лучами благоверия" (стр. 173).

Исходя из метафоры свет — христианство, русская учительная и панегирическая литература в течение всего средневековья широко пользовалась эпитетом „светильник" в применении к святым: Борис и Глеб—„светильника предобрая" (Повесть временных лет, под 6523 г.); Феодосий Печереский — „светильник", Антоний — „светильник Рустей земли" и т. д.

В свеской литературе этому эпитету соответствует переведенный с греческого языка — „свет очию моею" (φώς óφθαλμων μου), который доживет до любовной лирики XVII—ΧVΙΙΙвв., где героиня, потеряв друга, горюет „света очию мою лишенна", называет милого „светозарный свет".1

Приурочение метафор свет — тьма к религиозным предвлениям перенесено в русскую литературу в готовом виде памятников переводной библейско-внзантийской литературы. Уже в книгах Ветхого завета противопоставление истинной веры безбожию выражается с помощью представления их виде света и тьмы. В книге пророка Исайи (X, 2) читаем формулу, послужившую первоисточником дальнейших вариантов этой метафоры: „Людие, седящии во тме, видеша свет велий, и седящым в стране и сени смертней, свет воссия нам". В евангелии Матфея эта цитата применена к появлению Иоанна Предтечи — света среди иудеев, находившихся „по тме". Но в Ветхом завете „тма" — это и многобожие, в отличие от иудейства как религии единого бога: „в тьме ходящий" — это и отступники от иудейства (псалом 71, ст. 5).

Наибольшее развитие метафоры свет — тьма получили в Евангелии Иоанна, которое и начинается метафорой Христос —свет (гл. I, ст. 4—5, 7—9; IV, 19—21; VI, 35; VIII, 12—13; XII, 36, 46). От этого Евангелия идет не только метафора свет — христианство, но и наименование христиан „сынове света" (гл. XII, ст. 36). Через евангельский текст эти метафоры проникли в апостольские послания, а в церковно-гимнографической литературе перенесены были на святых как проповедников света — христианства.

Литературная метафора тьма — „неверие", предшествующее христианству, отразилась в Византии и в изобразительном искусстве, откуда была усвоена и русскими художниками. В византийской миниатюре X в. (рукопись б. Синодальной библиотеки, Гос. Исторический музей), на изображении сошетвия святого духа на апостолов, в темной арке, вне места, где сидят апостолы, представлена толпа народа — это мир, еще не принявший христианства. В русском иконописном подлиннике (рукопись гр. Строганова) в описании этого изображения сошествия святого духа назван „стар человек", помещенный ниже апостолов и богородицы, „в темном месте сидит". Смысл этой фигуры истолкован так: „Человек убовесь мир нарицается; а еже старостию одержим, сиречь престарел Адамовым грехопадением; а еже в темпе месте
1   2   3   4   5   6   7   8



Скачать файл (822 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации
Рейтинг@Mail.ru