Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  


Загрузка...

Политическая лингвистика 2005 №15 - файл Linguistica15.doc


Политическая лингвистика 2005 №15
скачать (303.8 kb.)

Доступные файлы (1):

Linguistica15.doc1545kb.18.02.2005 14:06скачать

содержание
Загрузка...

Linguistica15.doc

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Реклама MarketGid:
Загрузка...
Министерство образования и науки Российской Федерации

Уральский государственный педагогический университет

УрГПУ – в 2005г. – 75 лет



Известия

УрГПУ
Лингвистика

выпуск 15

Екатеринбург – 2005
УДК 410 (047)

ББК Ш 100

Л 59
Редакционная коллегия:

Доктор филологических наук, профессор А.П. ЧУДИНОВ (отв. ред.)

Доктор филологических наук, профессор Л.Г. БАБЕНКО

Доктор филологических наук, профессор Н.Б. РУЖЕНЦЕВА

Доктор филологических наук, профессор В.И. ТОМАШПОЛЬСКИЙ

Ассистент ШИНКАРЕНКОВА М.Б.
^ Л 59 Известия УрГПУ. Лингвистика. Выпуск 15./ Урал. гос. пед. ун-т; Отв. ред. Чудинов А.П. – Екатеринбург, 2005. 242 С.

ISBN 5-7186-0131-3
Общие задачи издания: обмен новейшей информацией в области лингвистики, обсуждение фундаментальных и прикладных проблем языкознания, а также вопросов взаимоотношения языка, культуры и общества. Два основных раздела посвящены политической лингвистике и лингвокультурологии. Сборник предназначен для ученых-языковедов всех специальностей, он может представлять интерес для преподавателей, аспирантов и всех тех, кто интересуется проблемами лингвистики.
УДК 410 (047)

ББК Ш 100

^ НАУЧНОЕ ИЗДАНИЕ

ИЗВЕСТИЯ УрГПУ. ЛИНГВИСТИКА.

ВЫПУСК 15
Подписано в печать _____________ Формат 60х84/16.

Бумага для множительных аппаратов. Печать на ризографе.

Усл. печ. л. – 15,0. Тираж 120 экз. Заказ ­­­____

Оригинал макет отпечатан в отделе множительной техники

Уральского государственного педагогического университета

620017 Екатеринбург, пр. Космонавтов, 26

E-mail: uspu@dialup.uk.ru

ISBN 5-7186-0131-3 © Известия УрГПУ. Лингвистика , 2005

СОДЕРЖАНИЕ

РАЗДЕЛ 1. ^ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЛИНГВИСТИКА

Базылев В.Н.

Политический дискурс в России

5

Пименова М.В.


Концепт политика и способы его репрезентации

32

Чудинов А.П.


Новые исследования по политиче­ской лингвистике (2002 – 2004)

39

Антонова Ю.А.


Коммуникативные тактики и рече­вые приемы при описании теракта (на примере событий в Беслане в сентябре2004г.)

55

Бирюкова Н.С.

О типах прецедентных феноменов

60

Еремина С.А.,

Потысьева А.Н.

Речевой портрет депутата Евгения Ройзмана

66

Керимов Р.Д.


Гастрономическая метафора в сфере немецкой политики

71

Керимов Р.Д.


Немецкая политика в зеркале спортивной метафоры

79

Красильникова Н.А


Оппозиция «Мы» – «Они» в дис­курсе экологических движений Англии, России и США

85

Нахимова Е.А.


Прецедентные феномены с мента­льным полем-источником «Театр» в современном политическом дис­курсе

102

Пименова Е.Е.


Лингвокультурологический аспект исследования политической мета­форы (способы объективации кон­цепта небо)

114

Солопова О.А.


Метафорическое моделирование прошлого, настоящего и будущего в политическом тексте

120

Сурина А.В.


Метафорическая самооценка в мемуарах политических лидеров постсоветской эпохи

137

Шаова О. А.


Метафорическое моделирование внешней политики России в совре­менной французской прессе

143

РАЗДЕЛ 2. лингвокультурология


Базылев В.Н.


Лингвистическая персонология:

Ирина Хакамада (к определению статуса дисциплины)

163

Кузьмина Н.А.,

Терских М.В.


Реклама пищевых продуктов: концептосфера и способы верба­лизации.

168

Дзюба Е.В.


Концепты жизнь и смерть в по­эзии М.И. Цветаевой

181

Дударева З.М.


Концепт час в русском и башкир­ском языках

189

Моисеев А.А


«Милитаристский текст» в поэзии Е. Летова (к проблеме интертек­ста).

194

Олешков М.Ю.


Пропозициональная синхрониза­ция в дидактическом дискурсе

201

Панин В.В.


Средства выражения этнических стереотипов в английском языке

208

Плаксина Е.Б.


Прилагательные-антонимы, ха­рактеризующие человека: семан­тический анализ

212

Шебалов Р.Ю.


Социокультурные параметры ономастической игры в представ­лении образа российского чинов­ника XIX века

217

Шустрова Е.В.

Идиостиль Ф. Уитли.

223


РАЗДЕЛ 3. ХРОНИКа


Гинниатуллин И.А


Хроника. Диссертационный совет К 212.283.05 в 2004 году

229

Пирогов Н.А.


Хроника. Диссертационный сове­т Д 212.283.02 в 2004 году

231


СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ СТАТЕЙ……………...………..235


РАЗДЕЛ 1.

^ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЛИНГВИСТИКА
Базылев В.Н.

Москва

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В РОССИИ

Дискурс понимается нами в своем классическом определе­нии как одна из составляющих семиотического процесса [Грей­мас, Курте, 1983: 488]. Если принять во внимание существова­ние двух макросемиотик - "мира слов", данного в форме естест­венных языков, и "мира природы", источника неязыковых семио­тик, - то под семиотическим процессом следует понимать все многообразие способов дискурсивной практики, включая языко­вую практику (способы словесного поведения) и практику неязы­ковую (значимое поведение). Российский политический дискурс может быть осмыслен только в своих разнообразных связях с этими двумя макросемиотиками - с историей нашей страны, с историей русской/советской общественной мысли и историей словесного искусства.

О сложности анализа и интерпретации этих связей свиде­тельствует опыт зарубежных коллег, пытавшихся разобраться в "хитросплетении словес" советских и российских политических лидеров [Водак, 1997; Серио, 1999]. Такие подходы, изначально ориентированные на элементарную таксономию, малоинтерес­ны с точки зрения их эвристического потенциала. Западноевро­пейские и американские "лингвистические приемы" не позволя­ют решить онтогностические, футуро- и ретрогностические зада­чи экспликации и реконструкции феномена политического дис­курса и в СССР, и в России. Таксономия не ведёт к целостности истолкования, а материал (политические тексты) остаётся ве­щью в себе, совокупностью реляционных свойств (наряду с аб­солютными свойствами), парадигматически и синтагматически реализующимися при вхождении в семиосферу. Подход запад­ных лингвистов к политическому дискурсу в России оказался прожективным, ориентированным на зону ближайшего развития, хотя не менее важен и возможен подход интерпретирующий, ориентированный на сохранение существующих ценностей. Возражая Карлу Марксу, Одо Марквард написал: "Философы истории слишком много изменяли мир, тогда как дело заключа­ется в том, чтобы пощадить его" [Marquard, 1981: 120]. Интер­претация - это щадящее освоение мира, противопоставленное и проектированию, и познающему исследованию, которое тоже воздействует на мир, чтобы прийти к "объектам" [Литвинов, 1997: 108].

Исследованием отечественного политического дискурса у нас по сути дела в прошлом столетии не занимались. Исключе­нием можно считать работу по составлению "Словаря языка В.И.Ленина", приостановленную в 1994 году, но легшую в основу ряда исследований по языку и стилю произведений В.И.Ленина [Денисов, 1998].

Тем более актуальной оказывается в начале 3-го тысячеле­тия попытка максимально адекватной интерпретации феномена политического дискурса России дореволюционной, Советского Союза и России рубежа веков [ПДР, 1997; ПДР, 1998; ПДР, 1999], ибо Россия – страна слова [Бондаренко, 1996], а такие концепты, как права человека, харизматическая личность, "со­ветский дискурс" и пр., по определению Ю.С. Степанова, - суть константы русской культуры [Степанов, 1997].

Политический дискурс в России фигурирует в сегодняшних лингвистических работах в качестве: овнешнителя процессов, происходящих в языке; объективатора некоторых языковых ме­ханизмов с логико-лингвистической точки зрения; таксономиче­ского языкового материала для создания словарей; риториче­ского средства (риторические особенности политического дис­курса); точки отсчета в сравнительных исследованиях при ана­лизе соотношения языка и идеологии; категоризатора концептов в психосемантических исследованиях политического менталите­та, динамики политического сознания как самоорганизующегося процесса; моделятора лингвем и идеологем в лингво-идеологи­ческом анализе; средства создания текстов – мифологем в по­граничных жанрах художественного творчества: эссеистико-пуб­лицистических "исследований" современной политической си­туации и своеобразных политических "прогностик"; материала современных исследований, осуществляемых в парадигме фольклорной школы (политический дискурс как фольклор).

В 80-е, но особенно в 90-е годы, уходящего столетия среди лингвистов старшего поколения усилился интерес к недавнему прошлому, к времени "Горбачевской перестройки". Этот интерес носит преимущественно и в первую очередь интранаучный ха­рактер: это попытки фиксации языковых примет уходящего и ушедшего времени с некоторыми минимальными или максима­льными (в зависимости от конъюнктуры) оценочными момента­ми [Нерознак, Горбаневский, 1991; Костомаров, 1994; Земская, 1996; Разновидности ..., 1988; Баранов, 1993; Медведев, 1995; Любимов, 1994].

Это время характеризуется интенсивным использованием "языковой демагогии" - непрямым воздействием на слушателя и читателя, когда идеи, которые необходимо было внушить, не высказывались прямо, а навязывались исподволь путем исполь­зования возможностей, предоставляемых языковыми механиз­мами. Интерес к этому времени обусловлен и прагматическими установками власти в эпоху "демократизации и гласности", когда в условиях относительной свободы и невозможности прямого административного воздействия, приходилось прибегать к раз­ного рода PR-технологиям (только нарождающимся и осваивае­мым) [Грушин, 1987; РЯ 1996; Булыгина, Шмелев, 1997]. Наблю­дения за феноменом политического дискурса носят аналитиче­ский характер: предпринимаются попытки классифицировать набор приемов воздействия на аудиторию с позиций логико-лин­гвистического анализа языка-речи: ассерцию, маскирующуюся под пресуппозицию, воздействие при помощи речевых имплика­тур, возражение под видом согласия, противопоставление "ви­димой" и "подлинной" реальности, игру на референционной не­однозначности, интерпретацию чужих возражений или высказы­ваний в соответствии с собственными исходными предпосылка­ми, "магию слов" (техника нейролингвистического программиро­вания). Весь этот набор рассматривается в качестве фактов лингвистически аномальных, намеренных или ненамеренных, поддающихся или неподдающихся переосмыслению, а также связанных с парадоксом самофальсификации [Знаков, 1993; Дубровский, 1994; Блюменкранц, 1994; Гридина, 1996; ИЯР, 1999; Санников, 1999].

В то же время политический дискурс начинает рассматрива­ться как объективатор самых различных языковых процессов: он оказывается исходной точкой отсчета при исследовании ин­формативной и фатической речи, коммуникативных неудач (в т.ч. возникающих в манипулятивных речевых актах) и феномена цитирования (в т.ч. в СМИ), мужской и женской речи, устной публичной речи. Основное внимание исследователей сосредо­точивается на коммуникативно-речевых особенностях текстов и на их структурно-композиционной характеристике [РЯФ, 1993; Мирошниченко, 1995].

Создаются словари, фиксирующие те или иные составляю­щие политического дискурса, контексты употребления, характе­рные для современного русского политического языка. Помимо решения таксономической задачи, предпринимаются попытки анализа языковых/речевых способов актуализации политиче­ской метафорики: выведение следствия из метафоры с помо­щью указания дополнительного свойства объекта, метафориза­ции в той же самой модели, замена имени модели в метафоре на синоним или квазисиноним (метафорическое варьирование), отсылка к идиоме, отсылка к прецедентному тексту или включе­ние в прецедентный текст (метафоризация элемента сюжета прецедентного текста), введение в текст других метафорических моделей, связанных с исходной на уровне следствия и пр. [Ба­ранов, Караулов, 1994; Душенко, 1996; Красных, 1998; ТСРЯ, 1998]. Привлекает внимание исследователей и вопрос взаимо­отношения языка (художественного творчества) и власти. В рам­ках риторики (сравнительно-исторической риторики, в частно­сти) анализ проблемы соотношения власти и дискурса оцени­вается как наиболее перспективный, ибо риторика рассматрива­ет структуру риторического идеала и логосферы культуры не саму по себе, а в связи с иерархией человеческого сообщества. В сфере риторических исследований политического дискурса рассматриваются проблемы: власть как право на речь (соци­альная роль vs. речевая роль, речевой этикет как система средств манифестации и соблюдения социальной иерархии), риторика манифестации власти (риторика вычеркивания из со­циального текста и контекста, речевая агрессия, социальное расслоение языка и дискурса); речевая роль и речевое поведе­ние лидера монархического или харизматического типа; рито­рические портреты лидеров; риторические особенности полити­ческого дискурса (речевое поведение политика, власть и пресса - борьба и взаимозависимость, имидж и имиджмейкерство, вер­бальные и риторические стратегии в политической деятельности и СМИ), особенности русского политического риторического идеала [Николаева, 1988; Речевое ..., 1990; Оптимизация ..., 1990; Федосюк, 1992; Михальская, 1996; Мельник, 1996].

Особое место в лингвистическом анализе политического дискурса занимает изучение ментальных установок тех, кому адресована политическая информация, и тот, кто ее продуциру­ет (в т.ч. СМИ). Политический дискурс служит материалом для анализа эффективности речевого воздействия в сфере массо­вой коммуникации либо с позиций соотнесения языка с социаль­ной психологией (политический текст истолковывается как иера­рхия коммуникативных программ, анализируемых в целевом и социально-семиотическом аспектах), либо с позиций сугубо язы­ковых (анализируются устойчивые лингво-когнитивные соответ­ствия, выраженные в речи на лексико-семантическом, семанти­ко-синтаксическом и стилистическом уровне), либо с позиций психосемантических (анализ строится, исходя из методологии и методики синергетической парадигмы). Сюда же примыкают по­пытки семиотической интерпретации феномена российского по­литического дискурса, рассматриваемого как система, основан­ная на игре символами. В качестве методики используется опыт постструктуралистских парадигм: деконструктивный метод Дер­риды и теория симуляции Бодрийара [Рожков, Сорокин, 1983; Васильев, 1988; Эпштейн, 1991; Речевые ..., 1995; Современная ..., 1996; Телегин, 1997; Петренко, 1997; Петренко, Митина, 1997; Личность ..., 1998].

Фольклорное понимание политического дискурса предпола­гает подход к нему как к вербальной культуре, охватывающей весь этнос, элементы которой обнаруживаются в самых разных социальных и профессионально-бытовых слоях общества. Сла­гаемые этого дискурса разнородны: канцелярит и мат, анекдот и политический скандал, слухи и лозунги, частушки и пр. Словом, это то, что называют "неформальной политической коммуника­цией" [Синдаловский, 1994; Найдич, 1995; Дмитриев, Латынов, Хлопьев, 1997].

Особое место в исследованиях политического дискурса за­нимают не собственно научные, а пограничные жанры гумани­тарной мысли: эссеистико-публицистические исследования - описания современной социально-политической ситуации и про­гностические экскурсы. Они важны не только потому, что харак­теризуют нашу политическую практику, но, что важнее, модели­руют набор вербальных средств, используемых для структури­рования политического дискурса как логосического феномена: ср., например: "хамодержавие", "особый путь России", "новый человек", "Сталин", "Иван Грозный" и пр. [Розенталь, 1985; Са­луцкий, 1990; Казинцев, 1990; Лемешев, 1991; Монахов, 1995; Вайль, Генис, 1998; Дмитриев, 1998].

Таким образом, исследовательских направлений – путей немало, но всех их объединяет одна ориентация – на таксоно­мию, причем рамочными становятся либо познавательные, либо прожективные установки исследователя. В первом случае ре­зультаты познавательной активности становятся обезличенны­ми: хотя активность и приводит в движение слово, "настигаю­щее" факт и возвращающееся в язык, где оно может обсуждать свои «приключения» в гностическом круге с себе подобными, все же эти «приключения» диссоциируют связь слова и объекта (разрывают когнитивный круг). Во втором случае исследователь мыслит не столько познавательно, сколько экспертно-аналити­чески. Прожективный подход включает в себя и проек­тирование, и программирование, т.е. рамочное замыкание соор­ганизован­ных позиций и мышлений, составляющих единый ком­плекс в осмыслении инновационного акта, и планирование пе­рехода от исходного состояния к целевому "по шагам". Но вся­кое прожек­тивное мышление радикально отличается от иссле­довательско­го: оно темпорально и предполагают нашу принад­лежность к осмысляемому миру. Тем самым, оно не объективно и вообще не субъект-объектно, оно - деятельностно; его резуль­таты про­веряются не на истинность, а на осуществимость и со­циальную преемственность. Это «парадоксальным» образом приводит к разработке таких же «парадоксальных» компьютер­ных про­грамм, реконструирующих характер политических убеж­дений. Одна из таких программ была разработана для демонст­рации политических установок американских консерваторов и либера­лов в отношении США, СССР и стран третьего мира. Приведём отрывок из диалога с "консервативной" и "либераль­ной" уста­новками.

^ Входной текст: Советский Союз сосредоточил войска на чешской границе.

Диалог с консерватором:

В: Почему Советский Союз делает это?

О: Потому что Советский Союз думает, что, посылая войска, он может взять под политический контроль Чехосло­вакию.

В: А что делать Соединенным Штатам?

^ О: Соединенные Штаты должны предпринять военное вмешательство.

Диалог с либералом:

В: Почему Советский Союз делает это?

О: Потому что Советский Союз хочет увеличить свое политическое влияние в Чехословакии.

В: А что делать Соединенным Штатам?

^ О: Соединенные Штаты должны осудить советские дей­ствия в ООН [Солсо, 1996: 522].

Можно утверждать - и это важно для нас, – что вышеприве­дённые ответы стереотипны и что мнения и либералов, и кон­серваторов различны, но ещё важнее, что такие программы от­ражают определенный реальный прожективный процесс в ос­воении политического дискурса, носящий характер т.н. вырож­денного знания.

Следовательно, есть все основания отойти от того и другого – и от познающего исследования, и от исследования прожектив­ного, – отойти от таксономической методологии как ведущей в "дурную бесконечность", и использовать психолингвистический герменевтический подход, отражающий субъектно-объектный взгляд на действительность и не переводящий предметность в объекты и себя – в субъекты. В этом случае снимается также и оппозиция логическое – техническое, поскольку задачей интер­претации является понимание, а общим методом - организация понимания (своего и чужого).

Проблемная группа, созданная в Секторе психолингвистики и теории коммуникации Института языкознания РАН в 1997 году изначально ориентировалась именно на такое исследование политического дискурса в России. Перечень вопросов, который обсуждался в течение ежегодных рабочих совещаний, форму­лировался следующим образом: политический дискурс: попытка истолкования понятия; российский политический дискурс: от официального до обыденного; этнопсихолингвистическая пре­цедентность политического дискурса; дискурсивные портреты и автопортреты лидеров: когнитивные подходы; эготизм политика: вербальный план; разложение и механизмы компенсации поли­тической традиции; вербальные "механизмы" власти в ее дис­курсивных и недискурсивных формах; вербальное сопротивле­ние власти.

Выявленная в ходе работы с материалом специфика пред­мета и объекта исследования привела к необходимости ограни­чения исследовательской сферы и определения ее как психо-политологии. Мы считаем, что данный термин вправе занять одну из незаполненных "ячеек" психо-систематизации в совре­менном научном знании. Он указывает на возможность ориента­ции в конструктивных ресурсах лингво-философского, в частно­сти, феноменологического истолкования рассматриваемого нами феномена, в степени совместимости спекулятивно-фило­софских усилий и разнообразных психо-практик и психо-мето­дов. Иными словами, этот термин позволяет прорвать отчужде­ние герменевтического усилия – отчуждение воображаемого от реального, имманентного от трансцендентного.

Каково же место психо-политологии в этой психо-системати­зации современного научного знания?

Психо-анализ предполагает сложную семиологию сущно­стей, недоступных прямому наблюдению; он изучает особенно­сти мышления и поведения (защиты), соперничающих с импуль­сами влечений и желаний (аффектами), а также особенности отношений с объектами (перенос), являющихся причинами этих желаний; он нацелен на истолкование защит и реакций перено­са.

Психо-терапия предполагает приобретение нового опыта и пренебрежения припоминанием вытесненного; непосредствен­ное усвоение нового опыта (поведения), подчеркивание свобод­ного выбора приоритетов, естественность, развитие личности, адаптацию среды, а не адаптацию к среде.

Психо-прочтение основывается на тезисе о том, что новое прочтение, как и всякое другое, – есть некий выбор и что откры­ваемые им отношения между текстами в немалой степени соз­даются следующим способом их чтения: ничто само собой не разумеется, ничто не дано, все конструируется.

Психо-поэтика стремится выявить личностные смыслы в конвенциональных языковых единицах, способы преодоления неопределенности смыслов, содержательное своеобразие тек­стов, фиксирующих доминантные личностные смыслы концепту­альной системы, эстетизированные эмоции, играющие регуля­тивную роль в адекватном восприятии и понимании этих лично­стных смыслов, вкладываемых в тексты; возможности целена­правленной репрезентации эстетизированной эмоции как ком­понента доминантного личностного смысла в языковых едини­цах, универсальные особенности речи в состоянии эмоциональ­ной напряженности (стресса).

Видимо, тексты, предлагаемые политиками, как нельзя лучше овнешняют взаимосвязь языка-речи, мышления (когни­тивные концепты) и поведения (политического поведения), ибо человек есть существо, способное, по Платону, к государствен­ному знанию, и живущее, по Аристотелю, в гражданском обще­стве.

Иными словами, мы полагаем неизбежным существование политической психолингвистики, изучающей взаимосвязь между менталитетом как образом мышления, языком и формами поли­тического поведения человека.

Менталитет – это нечто, плохо поддающееся унифициро­ванному образованию, воспитанию и исследованию. Менталитет – это неконтролируемая выплата национальной, бытовой и со­циальной среде, и в ней живут бессознательные модели пове­дения, жизненные установки, эмоции (чувства), представления о правильном и неправильном. Менталитет устойчив, замаскиро­ван, живуч, агрессивен и овнешняется при первых признаках возможности игры на социальной сцене. Следовательно, основ­ное внимание следует обращать не на психические состояния, а на психические ориентации, определяемые парами противопо­ложностей: садизм - мазохизм, эгоизм - альтруизм, желаемое - действительное, зависимое - независимое и пр.

Задача проблемной группы состояла в том, чтобы лишить многое из того, что охватывается термином политической дис­курс, ореола очевидности: "очистить" проблемы, которые ста­вятся перед человеком (от профессионального оратора, полити­ка до пассивного потребителя, от говорящего меньшинства до безмолвствующего большинства) от видимости отрефлектиро­ванности. Необходимо было понять, во-первых, является ли по­литический дискурс тем, чем кажется на первый взгляд; во-вто­рых, какой он требует для себя теории; в-третьих, чего эта тео­рия сможет добиться, а чего нет.

Основной проблемный блок вопросов формулировался следующим образом: в чем состоит тот особый вид существова­ния языка-текста и речи-события, который объективирован в политическом дискурсе? Если мы четко определим условия функционирования политического дискурса, то сможем ли, ис­ходя из корректно описанных связей, конструировать и програ­ммировать соответствующие языко-тексты и рече-события; про­гнозировать высказывания и событи?

Политический дискурс есть видовая разновидность идеоло­гического дискурса. Различие между ними состоит в том, что политический дискурс эксплицитно прагматичен, а идеологиче­ский – имплицитно прагматичен. Иными словами, первый вид дискурса – это субдискурс, а второй – метадискурс. Операцио­нально-функциональной единицей метадискурса является идеологема, операционально-функциональной единицей суб­дискурса - политикема. В политических дискурсах идет борьба за власть номинаций, за власть в сфере обозначения и, тем са­мым, борьба за фундаментальные групповые ценности. Это ве­дет к тому, что субдискурсы стремятся стать оценочными, а не фактологическими цепочками, а метадискурсы замаскировать свою оценочность фактологичностью или квазифактологично­стью. Субдискурсы не раскрывают и, по-видимому, не стремятся раскрыть сущее как таковое. Продуктивным представляется анализ этих видов дискурса с точки зрения представленности в них соответствующих авторских качеств (качеств личности). Есть основания полагать, что они создаются акцентуирован­ными личностями и, в частности, демонстративными, застре­вающими, дистимическими и тревожными.

Политический дискурс – некая семиосфера коммуникатив­ных практик, которые могут рассматриваться и в реальном, и в потенциальном (виртуальном) аспектах. В реальном измерении - это дискурсные события, текущая речевая деятельность в оп­ределенном социальном пространстве, обладающая признаком процессности и связанная с реальной жизнью и реальным вре­менем, а также возникающие в результате этой деятельности речевые произведения (тексты), взятые во взаимодействии лин­гвистических, паралингвистических и экстралингвистических факторов. В потенциальном измерении дискурс представляет собой семиотическое пространство, включающее вербальные и невербальные знаки, ориентированные на обслуживание неко­торой коммуникативной сферы, а также тезаурус прецедентных высказываний и текстов. Помимо семиотического пространства, в потенциальное пространство дискурса входят также представ­ления о типичных моделях речевого поведения и набор речевых действий и жанров, специфических для того или иного типа коммуникации.

Итак, виртуальный план дискурса создается его семиотиче­ским и жанровым пространством, а его реальный аспект – ком­муникативным пространством.

В плане выражения семиотическое пространство политиче­ского дискурса формируется знаками разной природы – вер­бальными, невербальными и смешанными. К вербальным зна­кам относятся слова, высказывания (политическая афористика), прецедентные тексты, к невербальным – знаковые или символи­ческие личности.

Как отмечают политологи, политика самым тесным образом связана с конфликтом, с борьбой за власть конфликтующих сил и личностей. Основу политического сознания составляют уста­новки, ориентации, ценности, стереотипы, относящиеся к систе­ме властных отношений. Общение в политической сфере отра­жает ситуацию борьбы за власть, а его когнитивную базу со­ставляет политическое сознание. Конфликт и консенсус состав­ляются двумя важнейшими характеристиками любой политиче­ской системы. Исходя из сути политической коммуникации, можно предложить следующее наиболее общее разделение знаков ПД по функциям: интегрирующие знаки, агональные знаки (знаки борьбы и агрессии) и знаки ориентации. Все эти базовые функ­ции тесно переплетаются, и один и тот же знак может участво­вать в выполнении любой из них.

Политик как знаковое тело существует в трех ипостасях:

а) политик как актер (Р.Познер) – исполняет роль, формиру­ет имидж и подыгрывает ему. Назовем наиболее узнаваемые "маски": клоун (Жириновский; крепкий хозяйственник, смекали­стый, работящий мужик (Лужков); режущий правду-матку грубо­ватый, бескомпромиссный вояка (Лебедь); студент-отличник (Кириенко); хозяин, царь (Царь Борис, САМ, самодержец). В по­литической журналистике нередко встречается и интерпретация ролевого образа, исполняемого политиком: Стал говорить "от себя", стараясь предстать в образе умудренного жизнью ста­рейшины России, ведущего диалог с ровесниками (о Ельцине на встрече со старейшинами Северного Кавказа). Сам президент играет образ строгого - нет, даже не отца нации, по радио он выступать перестал - тренера плохо слаженной команды. По телевизору его показывают в образе оракула, вещающего чаще всего банальности, которым подобострастно и никогда не открывая рта внимают члены этой команды;

б) политик как представитель группы; знак, метонимически замещающий группу. С этой функцией связана персонализация политических партий и движений – их в современной России так много, что названия перестают выполнять идентифицирующую функцию, но по именам лидеров легко опознаются: блок Рыбки­на, движение Рохлина, партия Лебедя;

в) политик как знак (тоже метонимический) тех или иных по­литических взглядов, концепций, направлений. Эта знаковая связь наиболее явно выступает в предложениях тождества типа: Горбачев – это перестройка и гласность; Гайдар – это ре­формы.

Антропонимы – имена политиков относятся к числу важней­ших ориентационных знаков политического дискурса, поскольку являются узловыми концептами в понятийной сетке, отражаю­щей этот фрагмент картины мира, и, будучи знаками с повыше­нной информативной емкостью, задают когнитивную парадигму, включающую, в частности, и набор типичных ролей и сюжетов.

Особым пластом в семиотическом пространстве политиче­ского дискурса являются знаки, специфически ориентированные на ведение политической борьбы – знаки вербальной агрессии, политические инвективы, бранная лексика и политические ярлы­ки. Следует отметить, что в качестве ярлыков чаще всего высту­пают термины – идеологемы как с устойчивой пейоративной коннотацией (фашисты, оккупанты, расисты, экстремисты), так и нейтрально-оценочные, открытые для амбивалентного толкования (коммунисты, либералы, демократы, патриоты). В ярлыки их превращает идеологическая установка – оценка по­литического противника с позиции своей группы: "наш – не наш". Иными словами, основным приемом вербальной агрессии яв­ляется отчуждение (маркирование чуждости).

Другой распространенный прием вербальной агрессии – ги­перболизация отрицательного последствия действий политиче­ского оппонента, достигаемая с помощью дисфемизмов: Перво­начально планировалось, что "наглая, циничная репетиция захвата нашей территории" пройдет в черте Владивостока ... Вспомним контрреволюционный шабаш, устроенный попо­выми, афанасьевыми и иже с ними. В результате гайдаровско-чубайсовского грабежа который год в стране царствует раз­вал, властвует произвол финансово-чиновничьей олигархии.

Следующим по значимости оценочным измерением полити­ческого дискурса является шкала фидеистичности (достоверно­сти).

В нем нередко используются так называемые "фантомные" денотаты, мигрирующие между полюсами абсолютной веры и полного безверия. Неслучайно апелляция к вере и доверию – характерный прием агитационных текстов: Если вы уже никому не верите – голосуйте за тех, у кого слово не расходится с делом. Голосуйте за Апарину Алевтину Викторовну!).

Аналитики нередко отмечают характерную для фантомного состояния сознания веру в магию слова. Частная собствен­ность, рыночные отношения, демократия – все эти понятия казались нам едва ли не волшебными. Мы верили: достаточно заменить ими обрыдшее плановое хозяйство и нерушимое единство партии и народа – и "все будет хорошо".

Еще раз отметим, что семантическое пространство полити­ческого дискурса образуется преимущественно тремя функцио­нальными типами знаков - интеграционными, ориентационными и агональными. Актуализация этих знаков осуществляется с по­мощью категорий оценочности (идеологическая и фидеистиче­ская оценка). Специфика оценочности в политическом дискурсе обусловлена такими факторами, как групповой характер полити­ческих ценностей и фантомность политического сознания.

С обсуждаемыми характеристиками семиотического про­странства политического дискурса связано и то, что было опре­делено нами как конфликтный дискурс политика.

Конфликтные формы общения – спор, полемика, критика, дискуссия и т.п. – широко встречаются в практике речевой инте­ракции (в практике коммуникативного взаимодействия). Разли­чаясь по типу и характеру противоречивости, конфликтные формы общения могут развиваться в строгом соответствии с их типовой фреймовой конфигурацией, в которой имеется соот­ветствующий инвентарь показателей (как языковых, так и соци­альных) ролевого репертуара участников, их установок (лично­стных и коммуникативных) и набор их речевых (согласованных и несогласованных) действий, соответствующих конкретному типу фреймовой конфигурации.

В речевом поведении говорящей личности можно предпо­ложить существование оценочностной шкалы, представленной в виде некоторой оси, где в центре находятсяся количественные показатели речевых действий и высказываний с нейтральной или нулевой оценкой, а по краям – положительные (например, справа) и отрицательные (слева) речевые высказывания гово­рящего субъекта. Такое шкалирование применялось при оценке и анализе критериев категоричности речевых действий говоря­щего в процессе его регулятивной (диалогоорганизующей, на­правляющей и регулирующей) деятельности, когда возникала необходимость усиливать или ослаблять эффект речевых (в иллокутивном плане констатирующих) действий или утвержде­ний.

В оценочную сферу политического дискурса входят в основ­ном три типа объектов: 1) сам говорящий и его сторонники (по­следователи), 2) его оппоненты, их поведение, реальные и про­гнозируемые поступки и личностные черты (характеристика, ув­лечения, привязанности и т.п.) и 3) объекты и факты, которые на первый взгляд не находятся в эксплицитных связях с двумя пе­речисленными выше параметрами. Оценочная деятельность в дискурсе дифференцируется по указанной выше шкале: поло­жительная оценка и ее степень, нейтральная оценка и отрица­тельная оценка и ее степень.

Чаще всего встречаются следующие варианты положитель­ной оценки, которые представляют одну из участвующих в кон­фликте сторон в привлекательных, социально-желательных (апологизированных) красках:

неаргументированные утверждения (по схеме: "Он – хоро­ший", "Он – нужный", "Он – демократ" и т.п.); позитивно аргумен­тированные суждения с указанием: 1) высоких моральных ка­честв, 2) служению интересам народа или общепринятым идеа­лам, 3) высокой компетентности (и говорящего, и его сторонни­ков, причем, под компетентностью может пониматься как поли­тическая, так и профессиональная деятельность объекта оценки), 4) миролюбивых и общеполезных (в системе ориента­ционных ценностей сообщества) инициатив; указание на сход­ство и тождественность объекта апологизации с литературными и историческими персонажами (образами), чья позитивная дея­тельность мифологизирована в массовом сознании, а также распространение их оценочных характеристик на объект собст­венной апологизации (ср.: "Борис Первый – реформатор. Он как и Петр Первый не страшится биться за успех реформ"; вывод с положительной оценкой: раз у Петра получились реформы не­смотря на трудности, то у Бориса они также получатся); распро­странение информационных материалов о дружбе и знакомстве объекта положительной оценки с позитивно оцениваемыми в обществе людьми (схема: "Он знаком с умными / честными / благородными / добрыми / талантливыми людьми, значит, сам таков"). Варианты негативных оценок реализуются с использо­ванием: неаргументированных утверждений (по типу "Он – пло­хой"); аргументированных оценочных суждений, обвиняющих оппонента: 1) в некомпетентности вообще или в незнании каких-либо сугубо профессиональных вопросов (по схеме: "Нынешний правящий режим неспособен проводить разумную экономиче­скую политику" или "Выдвигаемый кандидат никогда не работал в управленческой сфере / далек от производства / не знает нужд простых горожан" и т.п.); 2) в нанесении ущерба большой Роди­не или конкретному региону (конкретной области хозяйствова­ния - энергетике, сельскому хозяйству, строительству и т.п.) и реальным жителям (схема: "Они просто грабят наш народ и вы­качивают все резервы", "Эти горе-руководители создали все ус­ловия для экономических правонарушений в области, для кор­рупции, для преступности и бандитизма"); 3) в психическом не­здоровье (схема: "Они создали сумасшедшую обстановку в об­ласти, люди просто теряют здравый смысл"; 4) в моральной не­полноценности (схема: "Они дерутся, как пауки, за власть", "Они постоянно пишут друг на друга доносы и устраивают про­вока­ции»); 5) в чрезмерном рвении к власти (схема: "Они хотят со­хранить свои привилегии", "Они хотят любой ценой удер­жаться во власти", "Они поддерживают своих казнокрадов" и т.п.); 6) в обострении конфронтации ("Они постоянно раскачива­ют лодку / устои / хрупкие ростки стабильности / демократии" и т.п., "Они специально раскалывают общество и противопостав­ляют народ и власть", "Эти зеленые / белые / красные / коричне­вые готовы пойти на все").

Особенности языка политической полемики заставили обра­тить внимание и на его инвективные составляющие и, в частно­сти, на то, что можно было бы назвать феноменом Жиринов­ского.

В свою очередь, изучение инвективного тезауруса полити­ков оказалось связанным с профессинальными интересами юристов и адвокатов, заинтересованных в разграничении поня­тий чести и достоинства и в градуировании оценок ненорматив­ности в материалах СМИ. Об этом направлении исследователь­ской работы можно судить по коллективной монографии [Леон­тьев, 1997], в которой рассматривалось пять вопросов:

  1. Анализ основных рабочих понятий – защита чести и досто­инства, клевета, оскорбление, личная и деловая репутация и т.д. Их толкование в общенародном русском языке (по данным словарей), в текстах законодательства, в правоохранительной практике.

  2. Изложение факта и его оценка. Различаются ли по своей природе сведения (сообщения) о фактах и мнения (суждения о них) автора текста (фактуальная и оценочная информация)? Подлежат ли эти виды информации одинаковой оценке с точки зрения соответствия действительности, и по каким критериям? По каким логико-грамматическим параметрам и психолингвисти­ческим признакам дифференцируются эти виды информации?

  3. Языковые средства оценки и использование в оценке нор­мативной и ненормативной лексики. Принципы отнесения язы­ковых средств к ненормативной лексике. Границы и внутреннее расслоение ненормативной лексики.

  4. Языковая ненормативность в конкретной коммуникатив­ной ситуации. Социокультурные нормы использования различ­ных видов ненормативности в типовых ситуациях общения.

  5. Операциональные критерии клеветы или оскорбления в СМИ. Какие речевые высказывания и по каким признакам при­знаются инвективными, их классификация по допустимости (приемлемости) в разных видах речевой деятельности. Опера­ционализация понятия "неприличное" применительно к текстам, адресованным массовой аудитории (неопределенного состава).

При решении этих вопросов целесообразным оказалось ис­ходить из квалификации состава лексики и фразеологии соот­ветствующих текстов на следующей понятийно-терминологиче­ской основе.

  1. Следует отграничивать лексику инвективную от неинвек­тивной.

  2. Внутри инвективной лексики целесообразно различать еди­ницы, относящиеся к: а) литературному языку (пусть и пред­ставленному единицами маргинального типа); б) "внелитератур­ной" сфере русского языка, где сосредоточены наиболее гру­бые, натуралистические, циничные лексико-фразеологические единицы, в первую очередь обсценная лексика и грубые жарго­низмы и т.п.

  3. К инвективной лексике, относящейся к сфере литературно­го языка, целесообразен дифференцированный подход:

Общий вывод: само по себе употребление инвективных, даже обсценных слов и выражений, еще не дает оснований для правового вмешательства. Оно возможно и правомерно только в тех случаях, когда:

а) прямо адресовано конкретному лицу или группе лиц;

б) наблюдается прямой умысел оскорбить (унизить);

в) инвективная лексика характеризует не отдельные поступ­ки или слова человека, а его как личность (дается обобщенная оценка его личности).

Политический дискурс в России является дискурсом не внушающего (западноевропейская особенность, присущая, на­пример, речам А.Гитлера), а убеждающего характера. Признаки тоталитарного внушающего политического дискурса характерны только для листовок РНЕ, аналогичных текстам украинской УНА-УПСО.

Выбор стилевых параметров политического дискурса связан с целями и интересами его автора, но «стилевое решение» также завичит от когнитивных возможностей той аудитории, для которой дискурс предназначен. Неслучайно несовпадение стиля дискурса адресанта и адресата обыгрывается в пародиях на политических деятелей, и гласно и негласно поощряется умение того или иного политика общаться с аудиторией "на ее языке". Анализ русского политического дискурса позволяет считать, что все произошедшие с ним изменения в полной мере укладыва­ются в рамки стандартных характеристик "интересы - цели - стили" и "стили – цели – интересы". Единственным изменением можно считать новый выбор риторических видов политического дискурса, что обусловлено целями и интересами сегодняшнего общественно-политического состояния общества.

В современной российской политической культуре посте­пенно возникает концептуализированная маргинальная сфера, носящая оценочный характер – сфера социально-личностной интерактивности, харизмы. Она возникает на словесном пути, проходимом политиком, и зависит от его умения поддерживать постоянный контакт и непрерывное активное взаимодействие со слушающими, от эмоционального развития речи, гипнотизирую­щей аудиторию; от "заученной неискренности" и "самораскрытия своей души"; от перенасыщенности тропами речи (в пределе минимализированной до притчи) и до умения подавлять конку­рентов.

Харизматичность лидера и психологическое состояние толпы (массы) являются взаимодополнительными величинами или, скорее всего, зеркальными подобиями: они в равной мере аномальны/криминальны, для них в равной мере важно исполь­зование наглядных образов (так называемые процессы наложе­ния и проекции) и ориентация на "автоматическое мышление". Если к этому добавить установку на повторяемость (событий) ("грамматика убеждения основывается на утверждении и повто­ряемости, на этих двух главенствующих правилах") и на сакра­лизацию авторитета (составляющие которого суть убежденность и отвага) как на особые ценности, то основным в процессе взаи­модействия харизматической личности и толпы оказывается об­мен фантомными фактами и мультипликационным поведением.

Для изучения этого взаимодействия необходима – в рамках социальной психологии и психолингвистики – особая субдисци­плина – психомассогогика с такими подразделами, как психоде­структивика и психоимпульсивика.

Есть все основания утверждать, что сейчас взаимодействие между двумя зеркальными подобиями существенно изменяется: для техногенно-цивилизационного типа homo sapiens и лидеров приоритетным оказывается не только ностософилия, но и фе­минизация, а также оргазмизация процессов общения.

В то же время различие между Совокупным Я и Я не пере­стают быть конфронтационными: "Они (различия), так сказать, физически ощутимы. Однако эмансипация Я, выделение его из совокупного Я не означает, что последнее исчезает вовсе и не функционирует при переходе к другим узлам развития. Иное дело, что меняется его удельный вес в жизненном потоке разви­вающегося индивида. Долгое время самостоятельность выде­лившегося Я остается вполне иллюзорной. Оно продолжает не только оставаться, но и ощущать себя частью симбиотического, точнее, социобиологического, или коллективного Я" [Зинченко, 1997: 162-163].

Показательно также, что сегодняшние толпы и их лидеры в равной мере хотят быть "развлекающимися особями /фигурами /персонажами", стремясь к взаимообольщению. Хотя феномен взаимообольщения отнюдь не нов, его характер в настоящее время существенно меняется: взаимообольщение становится все более театрализованным (перформанс) и медиаторным (усиление роли посредников – средств массовой информации). Одновременно с этим возрастает и роль приватной коммуника­ции (приватного общения), представленной (-ого) такой ее (его) формой, как слухи, являющиеся разновидностью самовозбуж­дающих и самоутешительных игр. Но не менее очевидно и дру­гое: эти игры деконструктивны (в том понимании деконструкции, которое предлагает Ж.Деррида) по отношению к традиционному "алгоритму" взаимодействия зеркальных подобий.

Этому, по-видимому, способствует субстанция слухов: они 1) конвертируемы, 2) итеративны, 3) межперсональны, 4) эхола­личны (стремятся совпасть сами с собой), 5) саморелаксаци­онны.

Не менее важно и следующее: и институциональная, и при­ватная коммуникация ориентируются на ментально-фразеологи­зированную метафорику или, точнее говоря, на квазиметафоры как совокупность директивно-дейктических комплексов, на экзо- и эндоориентированные, гипертрофированные и квазипартици­пационные знаки-гибриды. К тому же, если и в той и в другой коммуникации вербальные дискурсы стремятся указать на сферу смысла, то невербальные дискурсы (кинесические дис­курсы) стремятся показать на себя как на идеальный пример редупликации.

Учитывая вышесказанное, можно сказать: любой из отече­ственных лидеров – будь то Ленин или Сталин, Ельцин или Ле­бедь – антихаризматичны и по своей сути, и по тем вербальным и невербальным знакам-сигналам (сознательным и бессозна­тельным), которые могут свидетельствовать об энергетике ат­трактивности или, иначе говоря, об энергетике притягательно­сти.

Ярким примером отсутствия составляющих харизмы явля­ется ^ Г.А. Зюганов, за которым тянется шлейф "магии поста". Е.Т. Гайдар отличается фатальной неспособностью чувствовать аудиторию, его апелляции адресованы "интеллектуальной" толпе, составляющей незначительную часть электората, и на­правлены в первую очередь на сугубо рациональное воздейст­вие. Другие представители "молодого поколения" политиков – А.Б. Чубайс со товарищи, Б.Е. Немцов, С.В. Кириенко – созна­тельно дистанцируются от окружающих (нарушается заповедь "я свой"), апеллируя (как и Гайдар) скорее к "рацио" аудитории, нежели к ее эмоциям. Что касается таких деятелей как Ю.М. Лужков и А.И. Лебедь, то они также являются квазихаризмати­ками.

Однозначно харизматические качества присущи ^ В.В. Жири­новскому, чью предвыборную кампанию 1996 года можно счи­тать образцом профессиональной агитации.

Поведение Жириновского (осознанно или неосознанно) предполагает ломку стереотипов поведения, ориентированную на эпатаж публики (например, выплескивание сока в лицо оппо­нента, драка в парламенте, "избиение" журналистки и склон­ность к рукоприкладству вообще). На эпатаж работает и вер­бальное поведение Жириновского и, в частности, – его речь, ко­торая отличается эмоциональностью, образностью и экспрес­сивностью. Жириновский, как правило, напорист и агрессивен, он не слушает собеседника, обрушивая на него лавинообразный поток слов ("Как не остановить бегущего бизона..."), заводит себя, входя в транс и вводя в него же аудиторию, причем любую аудиторию: "от подростков из подворотни" до академиков. Речи Жириновского присуща своеобразная "формальная" "цепочная" логика: слово "цепляется" за слово, понятие подменяется, что и приводит к эффекту "обманутого ожидания". Например, в статье "У микрофона водокачка" М.Варденга предположила, как могла бы звучать в интерпретации Жириновского лермонтовская фраза: Я ехал из Тифлиса. Тифлисэто столица Грузии. Гру­зия – это страна на Кавказе. Кавказ – это горячая точка. Точка – это понятие. Или высказывание Жириновского, став­шее почти крылатым: Мама – русская, папа – юрист.

Ориентация на «захват» аудитории предопределяет и вы­бор языковых средств (синтаксических и лексических): речь Жи­риновского отличается грамматической правильностью, он ис­пользует простые синтаксические формулы (простые предложе­ния с минимумом распространителей), завершенные и самодос­таточные. (Ср. с синтаксическим строением речи Е. Гайдара или Г. Бурбулиса, которая изобилует сложными предложениями с многочисленными придаточными). Что касается лексических средств, то основной массив используемой Жириновским лекси­ки относится к литературной разговорной речи, однако подчас он эффектно сдабривает её элементами просторечия, грубова­тыми и откровенно грубыми словечками (типа подонок). Выбор соответствующей лексической единицы, очевидно, обусловлен той же установкой на эпатаж и максимальную краткость, емкость и экспрессивность речи. Яркость и лапидарность формулировок Жириновского (при всей их подчас полной абсурдности) делают их легко запоминающимися независимо от отношения реципи­ента к конкретному высказыванию или к его автору. Ограни­чимся одним из последних "крылатых выражений" Жириновско­го, которое по праву может конкурировать с бессмертным "При­шел. Увидел. Победил" (цитируем по памяти): Я люблю журна­листов. Тех, которые объективно пишут. Был такой Джон Рид. Написал честно. Умер. Его похоронили.

Сравним вербальное поведение Жириновского и Горбаче­ва, для речи которого также характерны «неостановимость», подмена понятий и "очень своя" логика, как правило, усколь­зающая от реципиента любого интеллектуального уровня. И всё же речь Горбачева несколько иная: ы ней много незавершённых высказываний, придаточных предложений и сложных распро­страненных оборотов при отсутствии логической "точки" отсчёта (полное отсутствие предикатов), поскольку важен "процесс, ко­торый пошел". Отметим, что сложность гайдаровской речи имеет иную природу: Гайдар "говорит, как пишет" и, как правило, доводит логическое построение речи до конца, не теряя ни пре­дикатов, ни нити рассуждения. Горбачев говорит иначе: даже при очень большом желании "редкая птица долетит до середи­ны" его фразы. Если добавить к этому частотные нарушения лексической сочетаемости (Если думали меня запугать, то нет... поскольку я сейчас с еще большим забралом) и неоправ­данное использование иностранных слов и оборотов (знамени­тый консенсус; кто есть ху), то становится понятным, почему речь Горбачева воспринимается большинством реципиентов как набор слов, создающих впечатление семантической пустоты.

Одной из новых тенденций в борьбе за власть и слово яв­ляется использование в текстах политического характера пре­цедентных высказываний.

Эти высказывания есть не что иное, как когнитивные струк­туры, представляющие собой формулу кодирования и хранения информации о феноменах экстралингвистического и лингвисти­ческого характера. Прецедентные высказывания – эталонны: реальная ситуация по каким-либо признакам сополагается авто­ром с типовой прецедентной ситуацией, в структурированном виде представленной в когнитивной структуре (прецедентные высказывания выступают как означающее последней). Реальная и прецедентная ситуации могут представляться эквивалентны­ми, но выраженными в контрастных терминах. Прецедентные высказывания (особенно трансформированные) используются в политическом дискурсе как способ выражения оценочного нача­ла той или иной политической ситуации, политического лидера, его действий и т.п., являясь в то же время и средством идеоло­гического воздействия на читателя.

Прецедентные феномены служат не только для выражения экспрессии, но и задают определенную систему ценностных ориентаций, регулирующую социальное поведение представи­телей лингвокультурного сообщества. Именно этим объясняется серьезное различие в составе и употреблении прецедентных имен в тезаурусе газет, являющихся политическими оппонента­ми.

Каждое лингвокультурное микросообщество стремится ог­раничить самодетерминацию индивида жестко заданными рам­ками, свести к минимуму свободу его маневра в культурном про­странстве. Роль такого ограничителя и, соответственно, регуля­тора социального поведения личности играет модель ее концеп­туальной базы.

О стремлении изменить эту модель свидетельствует попыт­ка изменить представления, стоящие за прецедентными имена­ми, что предполагает трансформацию некоторых участков ког­нитивной базы, отказ от старых образцов, знаками которых вы­ступают прецедентные имена, и предоставление новых образ­цов.

В силу того, что представления, стоящие за прецедентными именами, не поддаются авторефлексии, какое-либо "остране­ние", способность взглянуть на них "другими глазами" оказыва­ются невозможными, а это существенно затрудняет диалог ме­жду коммуникантами.

В связи с этим особенно актуальным оказывается выявле­ние характера и структуры прецедентов, ибо они позволяют спрятаться за "чужую" речь, отказываясь от "своей". Как прави­ло, под прецедентами в широком смысле этого слова понима­ются любые стандартные, неизменные по форме и связанные со стереотипным содержанием вербальные единицы, но продук­тивно-эвристическим оказалось более узкое понимание преце­дентов, подразделяемых на прецедентные имена, прецедент­ные высказывания, прецедентные тексты, прецедентные ситуа­ции, тесно связанные с ритуальной речью и активно функциони­рующие в ней, например, в текстах современных СМИ: Гамлеты в политике; Луч света в темном государстве; Восток – дело тон­кое. Наряду с прецедентностью апелляция к массам ("толпе"), характерная для политического дискурса, заставляет придержи­ваться максимальной стереотипизации содержания высказыва­ния, а стереотипное содержание требует, в свою очередь, стан­дартизированной формы. Стандартизация высказываний ведет к стандартизации дискурса, в который они включены, и речевого поведения в целом. Наиболее удобной формой такой стандар­тизации и является ритуал, сводящий многообразие речевого поведения к ограниченному набору типовых ситуаций, причём самыми важными оказываются указывающие на стандартную форму вербальные сигналы (прецеденты), при получении кото­рых в сознании реципиента актуализируются стереотипные со­держания ("сцены"). Информационная нагрузка такой коммуни­кации оказывается, по-видимому, близкой к нулю, коммуниканты лишь "метят" свою позицию или обмениваются "поглаживания­ми".

Таким образом, существование стереотипов и стандартных вербальных форм их выражения играет двоякую роль. С одной стороны, они необходимы: без них невозможным оказывается и социальное существование индивида (его бытование как куль­турного существа), и существование самого культурного про­странства, с другой, – сужают поведение индивида и блокируют его поступки. Абсолютная свобода и абсолютная стандартиза­ция, конечно, представляют собой два идеальных полюса: в ре­альном речевом поведении поступки и ритуалы сочетаются. И все-таки представляется, что можно говорить о преобладании одной из этих двух тенденций.

Рассмотрим некоторые конкретные примеры, которые ил­люстрируют представленные выше теоретические соображения, приводя основные, как нам представляется, "доминирующие" черты образа политического деятеля, соответствующие опреде­ленным чертам некоторого стереотипного образа. В качестве иллюстрации приводятся высказывания самих политиков.

^ Генерал Лебедь. Строит, на первый взгляд, "простой" образ "честного вояки-офицера", но образ этот все-таки многокомпо­нентный:

  1. строгий, но справедливый хозяин, генерал-батюшка ("отец солдатам"), который знает, как навести порядок: "Прези­дентская власть мне нужна как инструментарий, чтобы устано­вить цивилизованный порядок... У меня десантное образование. Я хорошо умею то, чему учился" (АиФ, № 29, 1997);

  2. свой, "нормальный" мужик (может "выпить столько, сколько нужно"), который не может больше терпеть "безобразия" власти: "Я был нормальным десантным генералом, который мог выпить столько, сколько нужно, и всего, что горит. Но, насмот­ревшись на некоторых представителей политической элиты, это дело прекратил" (АиФ, № 28, 1997);

  3. "скромный", "один из...", подчеркивающий, что "один в поле не воин", что должны быть соратники: "Один человек, ка­ким бы он ни был, не свернет горы, но он может сделать это ру­ками людей, которых убедит пойти за собой" (АиФ, № 33, 1999);

  4. невзирая на лица, может резать "правду-матку", причем в лапидарной, "сочной" форме, что тоже работает на образ "сво­его мужика": "Зюганов лежит под Черномырдиным. Он его фи­нансирует" (АиФ, № 31, 1997); "Иван Петрович [Рыбкин] взялся за хвост и идет за процессом" (АиФ, № 33, 1997).

Ю.М.Лужков. Наиболее точно, на наш взгляд, образ Лужко­ва представлен в коллаже в "Аргументах и фактах" № 36, 1997 г. – добрый волшебник (цилиндр на голове и волшебная палочка в правой руке), но работяга (рабочая рукавица на левой руке); фоном служат Храм Христа Спасителя и памятники архитектуры Москвы; перед ним – рабочая каска, из которой словно кролики, появляются на свет Божий новостройки.

Таким образом, нам предложен визуальный образ настоя­щего хозяина: он заботится о своем доме, может за него посто­ять, не гнушается черной работы, может и гостя принять, и праздник организовать, и чудо совершить. Напомним в связи с этим об анекдоте, рассказанным Ж.-М.Жарром: м-е Жарр хотел устроить в Риме шоу и попросил разрешения Папы. Главная проблема, объяснял он Папе, погодные условия, поскольку он проводит свое шоу на открытом воздухе. Папа принципиальное разрешение дал, но сказал, что погода – это промысел Божий, он него, Папы, не зависящий. Вскоре после этого аналогичные переговоры проводились с мэром Москвы. На упоминание о не­обходимости хорошей погоды Лужков отрезал: "Будет погода".

Как всякий хороший хозяин, Лужков уверен в своей незаме­нимости, в любви окружающих и поэтому может себе позволить некоторое кокетство: "Здесь [в Москве] ко мне хорошо относятся люди. Да москвичи никуда [в том числе на место президента – Ред.] меня не отпустят" (АиФ, № 37, 1997).

В.В.Жириновский. Доминанты этого образа – "клоун", "аномалия", "проблема медицинская" (последнее высказывание принадлежит г. Козыреву в его бытность министром иностран­ных дел). Жириновский старается следовать этому образу (что, очевидно, ему не слишком трудно), а избиратель этого ждет.

Этот образ позволяет ему говорить все, что он хочет: под маской "юродивого" режет "правду-матку", вербализует те идеи, которые разделяются многими, но не «тиражируются» в силу, например, воспитания и морали. Порождаемый им текст зачас­тую абсолютно абсурден: «Придет час, и российский солдат еще помоет свои сапоги в Индийском океане" (МКБ, № 7, 1997); "О каких доходах вы говорите? Посмотрите, как я хожу: в стоптан­ных ботинках, старых брюках. Четыре года назад купил немного ткани – пошил себе рубашку. Карманы пусты – один носовой платок. А вся зарплата идет на партийные нужды и поездки..." (МКБ, № 11, 1997); "Англия – богатая страна, а у них бешеные коровы. От чего коровы с ума сошли? От британской демокра­тии" (АиФ, № 34, 1997; МКБ, № 15, 1997); "Если "Макдоналдс" - хорошее заведение, почему наши люди умирают в 57 лет?" (АиФ, № 36, 1997).

Подчеркнем следующее: мы не утверждаем, что только сте­реотипы обусловливают выбор избирателями того или иного политика. И всё-таки, на наш взгляд, нельзя не согласиться с тем, что именно они позволяют соотнести образ конкретного по­литика с собственной индивидуальной системой оценок и опре­делить место данного политика на шкале "свой/чужой".

Все эти проблемы органично связаны с верификацией ме­тодики описания фрагментов этнической ментальности, а именно с зависимостью качества речевых портретов от "картины мира" носителя языка, ложного / истинного образа, созданного СМИ, и собственного отношения к своему образу.

Приведём в этой связи результаты опроса в среде учащей­ся молодежи в возрасте от 16 до 25 лет. 100 студенткам одного из гуманитарных вузов г. Кривого Рога (Украина) предложили выполнить указать на положительные и отрицательные черты в характере Бориса Ельцина и Леонида Кучмы". Вот их ответы:

^ Леонид КУЧМА. Активный, решительный, Много говорит, но мало делает, Хитрость, Мямля, не уверен в своих силах, Забота о других, компромисность, рассудительность, уважение к нации, к правам своего народа, Хитрость, увиливание, внешность и разговор оставляют неприятное впечатление, Добрый, сердеч­ный, отзывчивый, исполнительный, рассудительный, некомму­никабельность, незнание родного языка, не думает о своем на­роде и под.

^ Борис ЕЛЬЦИН. Приятная внешность, стремится улучшить жизнь российского народа, Много пьет и позорит свое государ­ство, Настойчивость, хороший семьянин, Твердость характера, практичность, настойчивость, Аккуратность, Энергичный, жизне­радостный, заботится о своей семье и государстве РСФСР, тер­пеливый, сдержанный, прямолинейный человек, знает, что де­лает, Властный, жестокий, Последнее время власть уходит из его рук, Стар, болен, простодушный, Русский широкий образ, Вспыльчивый, немного грубоват, Присуща холодность, Кормит завтраками народ, страдают рабочие и крестьяне, Преувели­ченная самоуверенность, распущен, жесткость, Неприятная внешность и т.д., и т.п.

Общее представление об индивидуальных качествах лич­ности весьма мозаично. Корректировка актуальных фрагментов общей картины мира личности происходит, по-видимому, под влиянием актуальной ("рваной") информации, поступающей из средств как массовой (телевидение, радио, пресса), так и не-массовой информации (слухи, анекдоты, легенды, сплетни). Ка­чество такой информации оставляет желать лучшего: информа­ция в большинстве случаев ложна. Психологические портреты президентов Украины и России, созданные криворожскими сту­дентками, обучающимися в гуманитарном вузе, основаны не на информации, полученной из первых рук, а на подсознательной и сознательной интерпретации той информации, которую они по­лучили от средств массовой и не-массовой информации. Сле­довательно, вышеприведенные портреты президентов Украины и России есть часть их ложных имиджей.

Эти утверждения не станут истинами оттого, что мы будем повторяем их снова и снова. Они не приблизятся к истине, даже если поставить их на голосование. Так считал Ф.Дюрренматт. Но если Паркинсон прав, а он прав, то почему мы так часто повто­ряем одни и те же утверждения, почему голосование так рас­пространено и считается эффективным методом решения спор­ных вопросов? Это еще одна, пока еще не разгаданная загадка, феномена политического дискурса в России. И таких вопросов-загадок еще много.

ЛИТЕРАТУРА

  1. Баранов А.Н. Языковые игры времен перестройки (фено­мен политического лозунга) // Русистика. 1993. № 2.

  2. Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Словарь русских политиче­ских метафор. М., 1994.

  3. Блюменкранц М.А. Введение в философию подмены. М., 1994.

  4. Бондаренко В. Россия - страна слова. М., 1996.

  5. Булыгина Т.В., Шмелев А.Д. Языковая концептуализация мира. М., 1997.

  6. Вайль П., Генис А. Мир советского человека. М., 1998.

  7. Васильев Т.Е. Стереотип в общественном сознании: соци­ально-философские аспекты. М., 1988.

  8. Водак Р. Язык. Дискурс. Политика. Волгоград. 1997.

  9. Греймас А.Ж., Курте Ж. Семиотика. Объяснительный сло­варь теории языка // Семиотика. М., 1983.

  10. Гридина Т.А. Языковая игра: стереотип и творчество. Ека­теринбург, 1996.

  11. Грушин Б.А. Массовое сознание. М., 1987.

  12. Денисов П.Н. Язык русской общественной мысли конца XIX - первой четверти ХХ вв. М., 1998.

  13. Дмитриев А.В. Социология политического юмора. М., 1998.

  14. Дмитриев А.В., Латынов В.В., Хлопьев А.Т. Неформаль­ная политическая коммуникация. М., 1997.

  15. Дубровский Д.М. Обман: философско-психологический анализ. М., 1994.

  16. Душенко К.В. Русские политические цитаты: от Ленина до Ельцина. М., 1996.

  17. Земская Е.А. Клише новояза и цитация в языке постсовет­ского общества // ВЯ. 1996. № 3.

  18. Зинченко В.П. Посох Мандельштами и трубка Мамарда­швили. М.,1997.

  19. Знаков В.В. Правда и ложь в сознании русского народа и современной психологии понимания. М., 1993.

  20. ИЯР Имплицитность в языке и речи. М., 1999.

  21. Казинцев А.И. Новые политические мифы: Опыт публици­стического исследования. М., 1990.

  22. Костомаров В.Г. Языковой вкус эпохи. М., 1994.

  23. Красных В.В. Виртуальная реальность или реальная вир­туальность. М., 1998.

  24. Лемешев М.Я. Пока не поздно. М., 1991.

  25. Леонтьев А.А., Базылев В.Н., Бельчиков Ю.А., Сорокин Ю.А. Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненорматив­ности в текстах права и средств массовой информации. М., 1997.

  26. Литвинов В.П. Полилогос: проблемное поле. Тольятти, 1997.

  27. Личность и власть. М., 1998.

  28. Любимова Н.М. Лингвистические мемуары. М., 1994.

  29. Медведев С.А. СССР: деконструкция текста (к 77-летию советского дискурса) // Иное: Хрестоматия нового российского самосознания. М., 1995.

  30. Мельник Г.С. Mass-media: психологические процессы и эффекты. СПб., 1996.

  31. Мирошниченко А. Толкование речи: Основы лингво-идео­логического анализа. Ростов-на-Дону, 1995.

  32. Михальская А.К. Русский Сократ: лекции по сравнитель­но-исторической риторике. М., 1996.

  33. Монахов Н.А. Плоды подсознания. М., 1995.

  34. Найдич Л.Э. След на песке: Очерки о русском языковом узусе. СПб., 1995.

  35. Нерознак В.П., Горбаневский М.В. Советский "новояз" на географической карте: о штампах и стереотипах речевого мыш­ления. М., 1991.

  36. Николаева Т.М. Лингвистическая демагогия // Прагмати­ка и проблемы интенсиональности. М., 1988.

  37. Оптимизация речевого воздействия. М., 1990.

  38. Политический дискурс в России: Материалы рабочего со­вещания. М., 1997.

  39. Политический дискурс в России-2: Материалы рабочего совещания. М., 1998.

  40. Политический дискурс в России-3: Материалы рабочего совещания. М., 1999.

  41. Петренко В.Ф. Основы психосемантики. Смоленск, 1997.

  42. Петренко В.Ф., Митина О.В. Анализ динамики обществен­ного сознания. Смоленск, 1997.

  43. Разновидности городской устной речи. М., 1988.

  44. Речевое воздействие в сфере массовой коммуникации. М., 1990.

  45. Речевые и ментальные стереотипы в синхронии и диахро­нии: Тезисы конференции. М., 1995.

  46. Розенталь Э.М. Парадоксы протеста. М., 1985.

  47. Рыжков В.А., Сорокин Ю.А. Стереотипизация как метод воздействия на аудиторию // Язык как средство идеологического воздействия. М., 1983.

  48. Русский язык конца ХХ столетия (1985-1995). М., 1996.

  49. Русский язык в его функционированияя: коммуникатив­но-прагматический аспект. М., 1993.

  50. Салуцкий А.С. Пророки и пороки. М., 1990.

  51. Санников В.З. Русский язык в зеркале языковой игры. М., 1999.

  52. Серио П. Русский язык и анализ советского политическо­го дискурса: анализ номинализаций // Квадратура смысла. Французская школа анализа дискурса. М., 1999.

  53. Синдаловский Н.А. Петербургский фольклор. СПб., 1994.

  54. Современная политическая мифология. М., 1996.

  55. Солсо Р.Л. Когнитивная психология. М., 1996.

  56. Степанов Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. М., 1997.

  57. Телегин С.М. Восстание мифа. М., 1997.

  58. Толковый словарь русского языка конца ХХ в.: Языковые изменения. СПб., 1998.

  59. Федосюк М.Ю. Выявление приемов "демагогической рито­рики" как компонент полемического искусства // Риторика в развитии человека и общества. Пермь, 1992.

  60. Эпштейн М.Н. Идеология и язык (построение модели и ос­мысление дискурса) // ВЯ. 1991. № 6.

  61. Marquard O. Abschied von Prinzipien. Philosophische Studien. Stuttgart, 1981.

© Базылев В.Н., 2005

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11



Скачать файл (303.8 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации
Рейтинг@Mail.ru