Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Абрамова Г.С. Практическая психология - файл 1.doc


Абрамова Г.С. Практическая психология
скачать (2793.5 kb.)

Доступные файлы (1):

1.doc2794kb.24.11.2011 17:40скачать

содержание

1.doc

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21


Учебник для высшей школы

Г.С.Абрамова

ПРАКТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ

издательство

«Академический Проект»

2001

УДК 159.9 ББК 88 А 16

Абрамова Г.С.

А 16 Практическая психология Учебник для студен­тов вузов — Изд 6-е., перераб. и доп. — М : Акаде­мический Проект, 2001. — 480 с. — («Gaudeamus»)

ISBN 5-8291-0124-6

Учебник освещает вопросы профессиональной этики и практической психологии, психодиагностики, психоло­гической коррекции и психотерапии Автор на многочис­ленных примерах раскрывает проблемы психологичес­кого консультирования, взаимодействия психолога с представителями смежных профессий (педагогами, вра­чами, юристами социальными работниками)

В «Практикуме по психологическому консультирова­нию» дополняющем учебник, даны практические задания на освоение техники психологического консультирования

Издание предназначено для студентов, изучающих психологию, а также для всех специалистов, работающих с людьми

УДК 159.9 ББК 88

© Абрамова ГС 2001 © Академический Проект, оригинал макет оформление 2001

Глава 1 О «ВЕЧНЫХ» ПРОБЛЕМАХ РАБОТЫ В НАУКЕ И ПРАКТИКЕ

Зри в корень

^ К Прутков

— Сначала думай, а потом делай

(Из поучительного разговора)

§ 1. Психологические проблемы

методологического обоснования в психологии как науке_____________

Возможно, идеалом современ­ного знания должен стать новый синкретизм. Именно новый, то есть не только вспомненный, но и построенный заново

^ В П Зинченко, Б Б Моргунов

Хотелось бы усилить свой эпиграф повторением слова «возможно», поставив после него знак вопроса как риторический. Другими словами, заведомо оставив его без ответа, т. к. не только не знаю однозначного, но и потому, что происходящее сегодня в отечественной науке далеко небезразлично и требует уточнения и обо­значения собственной позиции по заявленной в назва­нии теме.

Прежде всего, хотелось бы уточнить, что в психо­логии как и в любой науке работают не только ученые. Б. Рассел говорил об этом так. «Человек науки (я не имею в виду каждого, так как многие люди науки не являются учеными, — я говорю о человеке науки, каким он должен быть) — это человек внимательный, осторожный, последовательный, он опирается только на опыт в своих выводах и не готов к всеохватываю­щим обобщениям, он не примет теорию лишь потому, что она изящна, симметрична и обладает синтетичес­ким характером; он исследует ее в деталях и в прило­жениях».

Б. Рассел, описывая понятие «наука», естественно не преминул упомянуть о том, что наука — это прежде всего знание особого рода, которое стремится найти общие законы, связывающие множество отдельных фактов. Наука равноправна с искусством как поиск истины, она же обладает практическим значением, которого нет у искусства. В силу этого возникает осо­бая форма, я бы сказала, беззащитности научного зна­ния, т. к. не наука решает как будут использованы ее плоды. Она сама по себе не обеспечивает людей эти­кой, а только показывает путь достижения цели или невозможность движения по какому-то пути, к какой-то цели. Но выбор между целями, желаемыми для до­стижения, определяется не только научными сообра­жениями — это путь, на котором наука встречается с жизнью в виде этики.

По-моему, сегодня эта встреча для большинства людей, работающих в психологии как в науке, про­изошла (или происходит) с предельной определен­ностью, с требованием уточнения и обозначения (в который раз в истории психологии!) ее предмета, методов, основных принципов строения научного знания, т. е. всех тех образующих науки, которые оп­ределяют ее существование, как особой деятельно­сти, предполагающей поиск истины (хотелось бы вы­делить это слово).

Обозначить свое отношение к этому понятию — истина — для психолога всегда очень трудно, т. к. то знание, которое он получает и доказывает на истин­ность не всегда строго верифицируемо, измеряемо, соизмеримо на соответствие уже известным закономер­ным фактам. Да и само понятие «факт» для психолога остается величиной, которую нельзя измерить фор­мально чисто логическим путем, уже хотя бы потому, что психическое является продуктом культуры. Куль­тура, как писали В.П. Зинченко и Б.Б. Моргунов равно

как и творчество, принципиально синкретичны, это только цивилизации дистинкта.

На мой взгляд, это приводит к тому, что психолог — как человек науки — теряет чувство реальности свое­го предмета, отождествляя его с данными своих изме­рительных процедур и верификаций в виде научных текстов.

Добиваясь строгости и чистоты доказательств че­ловек науки осуществляет требуемый от него методо­логический ригоризм. Таким образом, мне кажется, создаются условия для движения по пути построения искусственного (фантомного) предмета научного ис­следования, т. к. реальными, интимными, подлинными объявляются только те объекты (факты), которые соот­носимы Друг с другом формально логически.

Чтобы не пойти по этому пути, человек науки стре­мится всеми доступными ему способами удержать ре­альность своего предмета исследования, т. е. предмет своей науки. Для психолога это особенно трудно, т. к. требует решения вопроса о месте своего предмета на­уки среди других наук. Место, как известно, понятие весьма относительное и возможность его определения всегда связана с тем, что большие объекты земной по­верхности и «большие объекты» мышления, в основном, неподвижны. Если неподвижностью больших объектов земной поверхности как со счастливым обстоятельством можно согласиться без сопротивления, то неподвиж­ность «больших объектов» мышления требует не толь­ко доказательств, но и усилий по их принятию. Для меня самым «большим объектом» мышления человека науки является его методология, позволяющая определить его собственное «место» в науке. Чаще всего этот «объект» и его величина дают о себе знать в оценке других, уже существующих, уже обозначенных мест — позиций, те­орий, фактов, гипотез, это выглядит, например, так:

«С философской, методологической точки зрения фрей­дизм является биологизаторской концепцией личности, одной из разновидностей биологизаторского редукцио-низма, рассматривающего врожденные инстинкты и влечения в качестве главных детерминант психики, признающего ведущую роль бессознательного в пове­дении человека. Фрейдизм принижает роль социальных, -культурно-исторических факторов в развитии личное- и

Глава

ти, в детерминации психических процессов и поведе­ния в целом».

Естественно, такая точка зрения имеет право на существование, формулируя ее автор цитаты опреде­ляет свое отношение к тому месту в науке, которое занимает классический психоанализ и психодинами­ческая теория, через систему собственных оценок те­перь значительно точнее видится собственный же путь движения к истине, к реальному объекту изучения — психическому. -Продолжу цитировать эту же статью:

«Можно, следовательно, говорить о "качестве" детер­минизма, но сам принцип детерминизма, т. е. приме­нение к психике философских законов о всеобщей обусловленности психических явлений реалиями объективного материального мира и распростране­ния на психику причинно-следственных закономер­ностей, является важнейшим критерием естествен­нонаучной парадигмы в психологии».

Понятие детерминизма как способа мышления о психологическом имеет и другой вид, другое место в обосновании и понимании реальности психического. Использую прием цитирования еще раз. Характери­зуя эволюцию взглядов С.Л. Рубинштейна, В.П. Зинчен-ко и Б.Б. Моргунов пишут: «Здесь психическое (для С.Л. Рубинштейна—АГ.) выступает не только как про­цесс, но и как акт, энергия, причина, субстанция. В этом ряду недостает лишь понятия эктелехия в аристотелев­ском смысле этого слова, т. е. как внутреннее самосоз­нание. В свете приведенных размышлений С.Л. Рубин­штейна теряют смысл представления о тождестве или о принципиально общем строении внешней и внутрен­ней деятельности».

Я не собираюсь давать оценку приведенным суж­дениям. Они важны как материал для рассуждения о том, что в попытках методологического обоснования путей поиска истины психолог имеет дело со многими переменными, которые объединены своим происхож­дением — они имеют психологическую природу. И так­же реальны как само психическое. Достаточно сравнить хотя бы суждение о состоянии методологических идей в современной отечественной психологии:

• «...философские методологические проблемы психоло­гии все меньше интересуют научную общественность»;

В «ветки прШима» раЯиы в пади » дратике

я «В последние годы появилось много ярких и плодотвор­ных работ психологов разных поколений, и за каждым направлением можно обнаружить (правда, чаще импли­цитно, чем явно) опору нате или иные представления, об­раз, модель человека».

Это два суждения людей науки о ней самой, за ними, суждениями, — те переживания, которые связа­ны с ощущением своего места в ней, в науке о психи­ческом, о его реальности. Той реальности, которая объединяет (или разделяет) людей науки как в конк­ретное социальное время, так и во времени историчес­ком (можно ведь не соглашаться с человеком, который жил и 1000 лет назад).

Определение для себя — человека науки — реаль­ности ее предмета для психолога непростое дело. Ана­лиз понятия «реальность» как способа мышления о данном, о том, что требует усилий познания, показыва­ет, что, обсуждая вопрос о содержании понятия «ре­альность», мы имеем в виду процедуру приписывания данности некоторым, но не всем, сущностям, составля­ющим мир.

Эту процедуру приписывания осуществляет сам человек науки, как говорил Б. Рассел, скорее чувствуя, чем осознавая, все обстоятельства этого приписывания. А обстоятельства, по его мнению, таковы: «Вещь реаль­на, если она продолжает существовать в то время, когда мы ее не воспринимаем; кроме того, вещь реальна, когда она соотносится с другими вещами так, как мы склонны ожидать в соответствии с нашим опытом». Самим ве­щам их реальность для нас не является необходимой и, по сути дела, может быть целый мир, в котором ничто не будет реально в указанном выше смысле, но это вовсе не значит, что они не существуют. И, таким образом, в понятие реальности с необходимостью начинает при­сутствовать ожидание о связи объектов, которое осно­вывается на опыте, т. е. ожидание их нормального пове­дения, связи с другими объектами и вещами. Если этого нет, то эти связи называются уже «иллюзиями».

Для меня очень важно, что в понятии реальности психического как предмета науки потенциально скры­то это ожидание его нормальности, основанное на опы­те человека и человечества. Тут и напрашивается воп­рос о том, обладает ли человек науки — психологии как

hw

науки — достаточным опытом, чтобы быть готовым ко встрече со всеми свойствами психического как реаль­ного? Сумеет ли он увидеть и исследовать то, что со­ставляет предмет его науки, если его (предмета) реаль­ность порождается им самим? С позиции этого вопроса я бы не торопилась оценивать фрейдизм как биологиза-торскую концепцию, да и вообще раздавать какие-либо оценки только потому, что представленная кем-то ре­альность не совпадает с нашей (моей) собственной.

По-моему, я пытаюсь описать необходимость мето­дологической паузы для современной психологии, во время которой есть смысл обратиться к самим себе — людям науки — для прояснения своей собственной ре­альности для самих себя. Зачем? Я очень хорошо помню как возникали и исчезали темы научных исследований под влиянием конкретных людей, возглавлявших науч­ные учреждения или посещавших нашу страну. Было что-то жалкое в этой быстрой смене привязанностей и пере­оценке научных ценностей (мне кажется, что она всего одна — истина). Сегодня поток психологической инфор­мации разнообразен и весьма неоднороден, он манит могуществом психотехнических приемов, методик, обе­щанием успеха, славы, магии власти над другим челове­ком через разные способы воздействия на него.

«Пауза» нужна, по-моему, для обнаружения в са­мой науке — в мышлении ее людей — тех превращен­ных форм мышления о реальности, которая и стано­вится реальностью предмета науки. Я думаю, что эта «пауза» уже проявляется в запросе практикующих пси­хологов на философское знание; в запросе современ­ной медицины на психологическое знание; в осозна­нии через социальные технологии роли концепции жизни, которую несет в себе человек, реализующий эти технологии, и во множестве бытовых фактов и наблю­дений, в которых конкретизируются экзистенциальные поиски наших современников, в первую очередь, по­иски оснований для осуществления процесса иденти­фикации.

Мне кажется, что этот процесс поиска идентично­сти для человека науки и есть процесс построения ими методологического обоснования, который, как и иден­тичность, является процессом и результатом в каждый конкретный момент времени. Воплощаясь в пережи-

шяшш шШма» раины a «aim « ^пш

ваниях своей принадлежности к реальности поиска истины человек науки ощущает результат своего по­иска в виде нового качества собственного знания, до­ступного ему в конкретный момент времени. Это каче­ство, приобретая вид научного прибора, методики, текста, становится отчужденным, превращаясь в вещ­ные качества реальности самой науки.

Научное, отчужденное в разной форме, знание из­меняет процесс идентификации человека науки, кото­рый получил это знание. Оно начинает определять саму возможность восприятия науки как реальности, существующей и в других формах. В этом смысле воз­никает психологическая и онтологическая проблема со­поставления разных видов отчужденного научного знания. Так, мы знаем о 3. Фрейде из его текстов или текстов о нем, но это — превращенные формы его реального знания психической жизни больных людей. Как он воспринимал реальность науки, своей жизни как человека? Какова реальная реальность его соб­ственной жизни? Вряд ли мы можем восстановить это из его текстов.

Вот и получается, что вопрос о критерии истины в психологии связан с существованием в психическом каждого человека науки таких превращенных форм его же собственного сознания, которые могут быть не даны в самонаблюдении, но будут действовать и определять сознание, поведение и даже качества личности. Эта проблема обсуждается в работах многих философов, я сошлюсь только на М.К. Мамардашвили.

Сегодня феномен психической смерти достаточ­но хорошо описан и, если он присутствует в созна­нии человека науки, то ... Хотелось бы написать "бед­ная психология", но я выдержу стиль и прибегну к ссылке на С. Франка, в которой, по-моему, описаны даже действия по построению психической реально­сти как предмета науки; места психической смерти там нет:

«Пережить», «прочувствовать» что-либо — значит знать объект изнутри в силу своей объединенности с ним в общей жизни; это значит внутренне пребывать в том надиндивидуальном единстве бытия, которое объединяет «меня» с «объектом»; изживать само объек­тивное бытие.

Г«Ш I

Понятие этого живого знания как знания жизни, как транс-субъективного исконно-познавательного, надыиндивидуального переживания столь же важно в гносеологии, как и в психологии. При свете этого по­нятия мнение об исключительной субъективности и замкнутости душевной жизни обнаруживается как слепой предрассудок».

Мне очень радостно было читать эти слова: «живое знание», «живая жизнь»... Они словно еще раз возвра­щают в психическую реальность ее главное качество, а, следовательно, и все, что с ним связано — боль, смерть, страдание, горе, восторг, здоровье, силу и многое из того, что перечеркивалось сразу, как только заходил разго­вор о методологических основаниях науки. Само мыш­ление о человеке требует и правил и свободы, верифи­цируемое™ и недосказанности одновременно. Так хочется, чтобы это было в форме осознанного иденти-фицирования человека, науки с идеалами культуры. Так хочется, чтобы психология — наука — не стала немым орудием в руках манипуляторов индивидуальным и общественным сознанием, ведь пишет же коллега в научном журнале, обращаясь ко всем нам: «Психология вполне повзрослела... Настала пора проявить личность, а значит, выбрать и осознать общие смыслы и ориенти­ры движения, понять и честно (подчеркнуто мной —А.Г.) признать, какому образу человека мы собираемся слу­жить, соответствовать нашей профессиональной дея­тельностью». Я бы добавила, какому Я в собственном Я мы собираемся служить и уже служим.

О BBBiiMUJiitMHa» работ i щи » цшт

Литература

1. Братусь Б.С. К проблеме человека в психологии // Воп­росы психологии. 1997. №5.

2. Зияченко В.П., Моргунов Б.Б. Человек развивающийся' очерки российской психологии. — М.: Тривола, 1994.

3. Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. М., 1990.

4. Образование и наука на рубеже 21 века: проблемы и пер­спективы. — Мн., 1997.

5. Рассел Б. Словарь разума, материи, морали. — Киев: Port-Royal, 1996.

6. франк С.Л. Предмет знания. Душа человека. — СПб.: На­ука, 1993

7 франкл В. Человек в поисках смысла. — М.: Прогресс,

1990.

8. Хамская Е.Д. О методологических проблемах современ­ной психологии // Вопросы психологии. — 1997. № 3.

1

§ 2. «Данность» как методологическое понятие в современной психологии

Необходимость обращения к анализу заявленной темы связана, на мой взгляд, со следующими обстоятель­ствами, наиболее часто осознаваемыми психологами при уточнении ими своих методологических позиций.

• Неудовлетворенность функциональным подходом в изу­чении феноменов психического.

• Стремление выделить и описать специфические качества психического как реальности.

• Сложность онтологического анализа различных качеств человека.

• Нечеткость критериев достоверности полученных науч­ных фактов, законов и закономерностей.

• Зависимость способов получения, описания и интерпре­тации данных от индивидуальности исследования, от сис­темы его морально-этических ценностей и научной доб­росовестности.

• Зависимостью науки от конкретных заказчиков на тот или иной вид информации.

• Девальвацией ценности научного знания в общественном

сознании. Преобладание манипулятивного подхода к человеку во всех

сферах социальной деятельности.

Думаю, что даже указание на эти обстоятельства в той или иной степени, представленное в професси­ональной рефлексии как начинающих психологов, так и профессионалов, ставит следующие вопросы, кото­рые можно отнести к разряду вечных, т. е. методоло­гических.

• Что изучает психология?

• Какие ставит цели в изучении ?

• Как зависит полученное знание от личности психолога-исследователя ?

• Кто, каким образом и с какой целью может использовать психологическое знание ?
Эти и подобные — вопросы о предмете психоло­гии, о методах, методиках, критерии истины и т. п. не могут быть решены, если тем или иным образом не обозначена природа изучаемого как данность, т. е. не построен идеальный объект, который может (и должен) стать основой для получения как общепсихологичес­ких знаний, так и для построения конкретных психо­логических теорий.

Что дано психологу как основание для его позна­ния? Осмелюсь сказать, что прежде всего он сам как человек и другие люди. Это — онтологическое основа­ние для понимания, для построения идеального объек­та любой теории.

Можно привести множество примеров их различ­ных современных научных текстов как отечественных, так и зарубежных, где эта данность проявляется в самых разных вариантах: от отождествления природы человека с природой животного (Э. Берн) до сведения природы человека к механизму, в конечном счете, отождествлению с неживым (Г. Гурджиев).

Не беря на себя роль судьи или критика той или иной методологической позиции, считаю, что можно предположить следующее: возможность появления любого методологического подхода основывается на переживании автором присутствия в его жизни Дру­гих Людей и своей связи с ними, которая для каждого человека, независимо от его профессиональной при­надлежности, проявляется в его концепции жизни.

Таким образом, взрослому человеку, который за­нимается психологией как наукой, приходится иметь дело со следующими составляющими его личного представления о методологии:

• исторические и современные ему научные тексты;

• живые люди, его современники, как авторы или носители научных идей;

• живые люди, индивидуальность которых нетождественна их научной продукции;

• он сам — взрослый человек в конкретном историческом и личном времени своей жизни;

• его — взрослого человека — личный опыт, обобщенный в концепции жизни;

• содержание концепции жизни, которая определяет (до­пускает) меру воздействия человека на самого себя и на
других людей с целью получения разных видов информа­ции

Можно было бы назвать и другие составляющие личного представления о методологии, но для кратко­сти изложения ограничусь названными. Итак, что дано психологу в качестве главного основания для выбора и построения методологии? Думаю, что ни одна из пере­численных выше составляющих не дана в равной сте­пени, т. е. не осознана в равной степени в конкретный момент личной научной биографии. Естественно ду­мать, что все составляющие — величины переменные. Может быть, самой устойчивой из них является кон­цепция жизни, появление основ которой можно наблю­дать в конце юношеского возраста.

«Данность» оснований для построения методоло­гии становится вопросом не только исторического развития психологии как науки, но и вопросом инди­видуального становления профессионала как развива­ющегося, меняющегося человека, способного к транс­формации.

Мне кажется, что ни в какой другой сфере знания нет такой четкой зависимости в выборе идеального объекта (предмета науки) от нравственно-этической позиции исследователя как в современной психологии, которая переживает очередной кризис. Хотелось бы назвать его кризисом «данности». Что дано в качестве идеального объекта изучения? Даже обозначение этой данности представляет трудность, например, трудность выбора лексических средств для того, чтобы избежать тавталогии: психология изучает психическое, или пси­хология изучает психические процессы и качества че­ловека...

Можно попробовать ответить на этот вопрос и, таким образом, дано: жизнь человека, т. е. Добро и Зло, которые есть в Я, живущем среди Других Я в:

• историческом времени — культуре;

• личном времени (психологическом) своей жизни;

• физическом времени (физиологическом) своего тела и обладающем как главными качествами способностью к любви и свободе

Тогда вопросы о том, что есть жизнь человека, что в ней Добро и Зло, что есть Я, в каком времени и про-
странстве оно проявляется и будут основой для выбо­ра методологии.

Утверждая данность, обозначая ее как существую­щую, любой исследователь получает основания для проявления и построения своей позиции, для обозна­чения и построения предмета своего исследования, т. к. объект будет задан содержанием данного.

Известно, что номотетическая функция сознания позволяет через обозначение реальности словом уже воспринимать ее как обладающую закономерностя­ми. Другими словами, если исследователь (для себя и для других) обозначает данное в слове — понятии, он уже вносит в содержание своего мышления зако­номерности, отражающие существование этой дан­ности.

Мне думается, что недостаточная рефлексивная проработка данного как основания для построения методологии в любом научном исследовании приводит к тому, что от исследователя ускользает его собствен­ная научная позиция, которая, в конечном счете, опре­деляет меру его ответственности за полученное знание, за процесс его получения, за хранение и использова­ние информации. Кроме того, рефлективная проработ­ка данного позволяет определить специфическое мес­то науки в общественной структуре, фиксирующей степень владения объектом науки как объектом интел­лектуальной собственности. В этом смысле этическое право, например, право распоряжаться собственной жизнью и право научного исследования жизни чело­века принадлежат к разным социальным структурам и предполагают разную степень ответственности как личной, так и общественной.

Таким образом, понятие данности позволяет иссле­дователю осознать, как существующий для него само­го, объект исследования, определить по отношению к нему свою позицию и степень личной ответственности за меру воздействия на данное. Думаю, что рефлексив­ная процедура выделения данного позволяет психоло­гу избежать многих ошибок, связанных с пониманием им роли и места научного знания в индивидуальной и социальной жизни людей.
Литература

1. Берн Э. Игры, в которые играют... М., 1995.

2. Зинченко В.П. От классической к органической психоло­гии. Вопросы психологии. — 1996. № 6.

3. Кун Т, Структура научных революций. — М., 1977.

4. Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. — М., 1993.

5. Успенский Г. В поисках чудесного. — СПб. 1992.

§ 3. Роль гуманитарного знания в картине мира современного человека

Картина мира современного человека на протяже­нии второй половины двадцатого века претерпела су­щественные изменения под влиянием научно-техничес­кой революции. Эти изменения прежде всего связаны с тем, что в ней появились существенно иные простран­ственно-временные параметры, осязаемо изменилось планетарное чувство — оно приобрело и приобретает конкретно переживаемые качества, определяемые раз­мерами планеты, состояние ее атмосферы, природны­ми явлениями, геополитической принадлежностью и т. п. Через средства массовой информации человек ста­новится причастным к множеству событий, реальным участником которых он непосредственно не является, но имеет к ним отношение.

Собственное отношение человека становится су­щественным моментом, определяющим степень его включенности в поток информации, которая поступает к нему через других людей.

Возникает и существует психологическая пробле­ма реагирования на информацию, опосредованную присутствием неизвестного, незнакомого, другого че­ловека, который лично неизвестен.

Думаю, что это привносит в картину мира совре­менного человека такие важные параметры как:

• переживание ценности своего отношения;

• переживания по поводу зависимости своей жизни от дру­гих людей.

Эти переживания, по-моему, обостряют чувствен­ность современного человека к гуманитарной инфор-
мации, снижающей степень неопределенности этих переживаний и уточняющих их место в картине мира как целостности.

Так переживайие ценности своего отношения пред­полагает его рефлективность, наличие Я-концепции, переживание границ своего Я и т. п., т. е. необходимы усилия по осуществлению воздействия на собственное Я. Переживание зависимости от других людей требует наличия концепции Другого человека, сопоставления ее с Я-концепцией, осознание своего места среди других людей и т. п., т. е. опять необходимы усилия по осуще­ствлению воздействия на собственное Я.

Осуществление этих усилий невозможно, если у человека нет глобального переживания ценности сво­ей жизни, себя как живого человека, т. е. экзистенци­альных переживаний, отвечающих за конституирование всех других ценностей и их иерархизацию.

Многочисленные исследования показывают, что в двадцатом веке наметился ярко выраженный отказ че­ловека от собственных экзистенциальных пережива­ний, задающих целостность его картины мира и удер­живающих ее целостность в сознании человека. Это выражается во множестве конкретных феноменов — индивидуальных и социальных, — общее название которым было дано X. Ортега-и-Гассетом как существо­вание массового человека. Для него, как известно, ха­рактерно обесценивание глобальных индивидуальных переживаний, а значит, сведение картины мира к на­блюдаемой. Сама жизнь перестает восприниматься как экзистенция, она начинает существовать как последо­вательность сменяющих друг друга событий, что, есте­ственно, создает экзистенциальный вакуум, требую­щий заполнения целостным видением мира. Простая целостная картина мира, предлагаемая человеку ее персонифицированным носителем (гуру, вождем, учи­телем и т. п.) легко заполняет экзистенциальный ваку­ум, создавая иллюзию целостности, глобальности пе­реживания. Вместо личного, своего отношения к жизни появляется его замена — симулякр — в виде персони­фицированной идеи.

Трагические последствия этого связаны для чело­века не только с потерей экзистенциальных чувств и доверия к ним, но и с потерей возможности построе­ния концепции Другого человека, т. е. практически человек оказывается дезориентирован в психической реальности.

Проблема жизни как осуществления, как труда перестает существовать, жизнь рассматривается и проживается как следование. Все варианты инфанти­лизма и потребительства современного человека объе­динены общим признаком — отказом от глобальных переживаний собственной жизни, стремлению к уп­рощению картины мира до визуально воспринимаемой.

Это естественно приводит к тому, что из ценност­ных переживаний исчезает не только «благоговение перед жизнью» (А. Швейцер), но и достойное отноше­ние к смерти, предполагающее переживание ее как проявление жизни.

Смерть вытесняется из общественной и личной жизни, исчезает из картины мира, заменяясь страхом перед ней как формой отказа от ее реальности.

По-моему, есть смысл вспомнить в связи с этим рассуждения одного из изумительных философов на­шего века, нашего соотечественника, Н.Ф. Федорова, который рассуждал о неродственности мира (цитиру­ется по соч.: М.: Мысль, 1982. С. 66, 63), отмеченной взаимным вытеснением и враждой. Неродственность для него не только отрицательное определение содер­жания межличностных или социальных отношений, но и этико-космическая категория, которая делает людей орудием вытеснения старшего поколения младшим, взаимного стеснения, которое ведет к тому же вытес­нению. Неродственность — первое следствие основно­го зла — смерти, Н.Ф. Федоров считал, что «небратство коренится не в капризах, что словами искоренить его нельзя, что одно желание бессильно устранить причи­ны небратства; для этого нужен совокупный труд зна­ния и действия, ибо такая упорная болезнь, имеющая корни вне и внутри человека, не излечивается в мгно­вение ока».

В картине мира современного человека смерть отмечена печатью страха перед ней. Это приводит не только к обесцениванию старости как периода жизни человека, но и потере чувства исторического и психологического времени, к замене его отношением к физическому времени, как следствие этого —
отказ от переживаний глобальной ответственности за жизнь.

Наблюдения над жизнью и непосредственный опыт практической психологической деятельности и преподавания психологии разным категориям людей позволяет мне выделить две тенденции в построении картины мира у наших современников и соотечествен­ников:

• поиск экзистенциальных воплощений ценности жизни и смерти (духовные поиски);

• отказ от экзистенциальных переживаний за счет погло­щенности реальностью настоящего, воплощающейся в конкретных, предметных переживаниях. Это делает очень большие группы людей очень чувствительными к экзистенциальной информации или ее подобию и создает условия для развития гуманитарной деятельности как по получению гуманитарного знания, так и по его примене­нию.

Какое знание отвечает запросам современного че­ловека. Манипулятивное? Экзистенциальное? Объясня­ющее? Создающее мечту? Идеал? Или приносящее успокоение, утешение, сытость и комфорт?

Это вопросы о том, какое место может и должна занимать гуманитарная наука в общественной жиз­ни... Думаю, что сегодня наука недостаточно осознает свое назначение в жизни каждого человека как на­стоящего, так и будущего времени... И, может быть, сегодня есть все основания прислушаться к словам о кризисе науки (особенно психологии) как к словам диагноза (см. например, «Вопросы психологии» № 6 1996, статья Ф.Е. Василюка «Методологический смысл психологического кризиса» и др.) и со всей возмож­ной серьезностью отнестись к существованию реаль­ных возможностей (и не малых) воздействия совре­менной цивилизации на содержание знания человека о нем самом. И, как показывает вся социальная жизнь, особенно конца двадцатого века, это знание может служить не только созиданию жизни, но и ее разру­шению, не только эволюции человека, но и его мо­ральному и физическому уничтожению. Примеры общеизвестные, и на них я останавливаться не буду.

Думаю, что роль гуманитарного знания в картине мира современного человека может быть обозначена как роль исходных посылок (данности, данного) для интеллектуального, сознательного отношения к соб­ственной сущности. Для непрофессионального челове­ка гуманитарное знание выполняет ту же роль, что для профессионального ученого методология. Они гаран­тируют (пусть на время) истинность, устойчивость, це­лостность картины мира, хотя и делают это разными способами.

Для человека, использующего гуманитарное зна­ние, существенным становится момент соответствия знания с его личными переживаниями, с его личной, если можно так сказать, открытостью знания о себе как о человеке. Опыт работы дает мне все основания гово­рить о том, что сензитивность человека к гуманитарно­му знанию резко возрастает в периоды кризисов, осо­бенно возрастных и личных, при этом актуализируется потребность человека в осознании роли и места смер­ти в жизни. Образ смерти возникает не только в кри­зисах, связанных с потерей (физической) близкого человека, но и при других обстоятельствах (выход на пенсию, развод, рождение больного ребенка, хроничес­кая болезнь и т. п.). Образ смерти присутствует и в возрастных кризисах, особенно в кризисе 30—35 лет (как у мужчин, так и у женщин). Это обостряет воспри­имчивость к экзистенциальной информации и перед человеком, который своей профессиональной деятель­ностью выбрал получение или использование гумани­тарного знания, открываются большие возможности воздействия на другого человека за счет личной пере­дачи экзистенциального знания, поэтому сегодня мож­но наблюдать, каким большим успехом пользуются люди, которые могут персонифицировать (или осмели­ваются это делать) экзистенциальное знание в виде непосредственного учительства. Они в полном смысле слова становятся учителями жизни, так как помогают отодвинуть образ смерти, убрать его из сознания, хотя бы на время своего присутствия.

Я не хочу никак оценивать деятельность этих лю­дей, это не входит в мою задачу, я просто хочу при­влечь внимание к существующей в нашем обществе у очень многих людей потребности в персонифициро­ванном экзистенциальном знании, которое освобож­дает на время (или навсегда) от усилий по построе-
нию картины мира, от напряжений по переживанию своего отношения к смерти, от выработки концепции смерти. В том, как реализуются запросы наших совре­менников на конкретизированное экзистенциальное знание, словно исчезает весь опыт творчества жизни, который был (и есть) в нашей культуре, в нашей оте­чественной традиции формирования картины мира. Это сожаление не случайно, так как в реальной рабо­те с людьми, которые просят о профессиональной помощи, в разных ее вариантах, чаще всего звучит просьба о манипулятивном знании, о «таблетке», ко­торую можно прописать и, приняв ее, найти утрачен­ное или неразвившееся — чувство, мысль, отношение и т. п... Отношение к человеку, в том числе и к самому себе как к неживому, не обладающему якобы важней­шей характеристикой живого — сознанием, простота понимания психического как постоянной величины заставляет думать о том, что в быту (и не только в быту) утрачены традиции (пусть не навсегда) мышления о человеке как о существе сотворенном. Смысл своего творения каждый человек соотносит с существовани­ем не только жизни, но и смерти, именно она, смерть, заставляет человека искать причины своего сотворе­ния, его смысл и назначение...

Именно смерть заставляет, вынуждает человека искать источники своего сотворения, отвечать на воп­росы о смысле и назначении страдания и боли, о веч­ности и бессмертии о правде и лжи... Чтобы отвечать на них надо иметь смелость и убежденность в неслу­чайном существовании человека на земле.

Поэтому одним из важнейших становится знание о происхождении человека, степень его достоверности определяет для носителя этого знания вектор отноше­ния к людям вообще, нравственный вектор обоснова­ния воздействия на другого человека, на самого себя. Думаю, что науке еще предстоит осмыслить последствия внедрения в сознание людей различных эволюционных теорий их влияния на развитие человечества, как сей­час многие пытаются осмыслить влияние, например, психоанализа 3. Фрейда на современную культуру...

Уход в общественном сознании от идеи сотворе­ния человека, как можно думать, привел к массовому распространению идеи о подобии человека своим родителям о педагогическом оптимизме, возможности «вырастить» человека с заданными качествами лично­сти качествами души, что сделало возможным, допус­тимым воздействие человека на человека практически безграничным; индивидуальность, непохожесть стали восприниматься как помехи в воспитательной работе не только на уровне общественных институтов, но и в близких межличностных отношениях.

Простота стала главным принципом в понимании человеком своей природы, но простота особого рода, простота равенства по заданному (задаваемому) пара­метру, даже если этот параметр обозначается, казалось бы, сверхсложно — Я.

Распространение идей формирования и их прак­тическое воплощение отодвинули идею сотворенности человека на недосягаемо далекое расстояние от обыденного сознания действующего человека и сама деятельность стала восприниматься как предметная, опредмечивающая, т. е. воплощающая в предмет сущностные качества человека. При этом назначение созданного предмета словно бы и не имеет значения, словно бы само по себе целесообразно и необходимо для человека как существа сознательного и смертно­го. Кризис гуманизма, который явственно наметился в двадцатом веке, давно был теоретически предска­зан тем же Н.Ф. Федоровым как следствие упований на природу человека, которая якобы сама по себе не­удержимо стремится к прогрессу, свету. Выяснилось, что на человеке, которого может заносить в кромеш­ный ад, вымощенный самыми благими намерениями, на его несовершенной, противоречивой природе, нельзя основать абсолют. За абсолют можно принять только идеал, стоящий выше человека, пусть даже только идеально, только в проекте.

Для самого Федорова это был и мог быть только Бог или Высший преображенный человек в составе богочеловеческого единства. Путь к такому человеку должен идти через преображение самой физической природы человека, через обретение им более высокого онтологического статуса. Для этого необходима реаль­ная активная работа по преодолению своей «проме-
Глан

жуточности», своего несовершенства. В своих текстах он начинает разработку идеи эволюции, которая потом будет подробно изложена у многих мыслителей — В.М. Вернадского, В.ф. Купревича, К.Э. Циолковско­го, П. Тейяра де Шардена и других. Это мысль о том, что современный человек не является вершиной эво­люции, он только промежуточное звено в длинной цепи существ, которые имели и имеют прошлое, бу­дут, несомненно, иметь и будущее, за сознанием и жизнью в нынешней форме будут следовать «сверх­сознание и сверхжизнь», как писал Тейяр де Шарден.

Думаю, что нет надобности останавливаться на про­тиворечии, которое содержат эти идеи и идеи о заверше­нии эволюционного процесса, на человеке современного вида. Зафиксирую только несколько следствий, как мне кажется, важных для понимания последствий этих идей для индивидуальной жизни человека: прежде всего это этические последствия антропоцентризма — эгоизм, по­требительство, не родственность — враждебность и т. п.

Итак, любая идея о эволюции несет не только со­держательную, но и этическую нагрузку. Мера чело­веческого в человеке в свете эволюционных идей ста­новится предельно реальной, действенной, обращается в конкретные формы как законодательных актов, так и конкретных научных теорий своего времени.

Относительно независимо от собственных пережи­ваний и установок ученого, получающего гуманитар­ное знание, он оказывается вовлеченным в процесс научного мышления и обязан проверять истинность своего мышления в соответствии со сложившимися критериями. Не требует особых доказательств тот факт, что система критериев истины в гуманитарном знании аналогична той, которая сложилась в естественных науках, исследующих неживую реальность.

Системный подход к явлениям живой природы, ос­нованный на выделении и описании системообразующих факторов и их функций не может в полной мере зафиксировать качества живого.

Этическое содержание научного знания отражает противоречивость природы самого человека как суще­ства познающего и осознающего процедуру собствен­ного познания (я могу то, что я могу; я не могу то, что я не могу...)

В гуманитарном знании, как ни в каком другом, встречаются логика действия и логика смысла, логика преобразования и логика творения, личные пережива­ния воздействия на другого человека и переживание последствий воздействия других людей и способы научного познания, его логика...

В гуманитарном знании другие люди задают обра­зец правильного мышления как способ познания, но сила воздействия на других полученного научного зна­ния (Ошо, Ауровиль, школа Эльконина—Давыдова и др.) определяется часто возможностью воплощения это­го знания в немедленное действие по «улучшению» жизни, по ее изменению. Гуманитарное знание как научный текст тоже не может быть бесстрастным, оно, как жизнь, пристрастно, и его место в потоке жизни (как законченного текста) постоянно меняется, конеч­но, в том случае, если оно включено в этот поток, если оно в нем востребовано.

Когда описывается содержание кризиса в совре­менном гуманитарном знании, то прежде всего гово­рят о потере целостного человека как предмета изуче­ния. Думается, что в отечественной психологии как в одном из видов гуманитарного знания (и это типично и для других его видов) остались, по существу, не во­стребованными идеи о целостном человеке, которые разрабатывались многими отечественными и зарубеж­ными философами (Н. Федоров, Вл. Соловьев, О. Конт, Э. Ренан, Д. Пристли и др.). Утилитарно-практическая направленность современного гуманитарного знания, стремление свести его рецептуре действия, часто ори­ентированного на простую результативность цели, понимание цели гуманитарного знания как помогаю­щего обедняет, по-моему, смысл и цель исследования в гуманитарной сфере, упрощает смысл и цель приме­нения гуманитарного знания.

Естественно, что помогающая функция научного гуманитарного знания возникает сама собой, если оно выполняет свою главную, на мой взгляд, задачу: фик­сирует для человека его индивидуальную жизнь как проявление ЖИЗНИ, осуществляя это вносит в ежед­невное, бытовое употребление идеи эволюции челове­ка, идеи НАУКИ, идеи БЫТИЯ и идеи Идеала БЫТИЯ — как общего для всего человечества, так и для индивидуальной жизни каждого человека, идею текста, книги как идею результата мысли поколений.
Гуманитарное знание творит человека для самого себя и для других людей. Думаю, что высокий стиль здесь не дань лингвистике, а возможность зафиксиро­вать способ связи человеческих усилий, сотворящий собственную жизнь.

Если эксплуатировать только помогающую роль гуманитарного знания, то оно, по существу, станет ненужным для построения картины мира как интег­ральной составляющей сознания человека, если будет обслуживать временные, переходящие немощи чело­века, его бессилие сделать что-то правильно, с пользой и т. п. Экзистенциальная роль гуманитарного знания в том, чтобы помочь, если уж пользоваться этим сло­вом, человеку избавиться от его главной немочи — смерти. Современные достижения в разных науках (опыты по клонированию, психотехнические воздей­ствия — настрой, например, показывают, что челове­ческие возможности в борьбе со своим главным неду­гом возрастают достаточно быстро, если мерить их мерками вечности. В конечном счете, это не только красивая мечта — бессмертие, воскрешение, это и способ мышления человека о своей природе, это по­мощь людям в главном — в определении смысла, ко­торый, как известно сегодня, надо находить каждому самому, его невозможно задать или дать, его можно найти, если жить.

В конечном итоге роль гуманитарного знания в картине мира современного человека и состоит в том, что пытается ответить на вопрос: зачем жить? И потом уже — как это делать?

Если попробовать зафиксировать те противоречия, которые есть в современном гуманитарном знании, то они могли бы, по-моему, выглядеть следующим образом.

• Является ли человек — разумный идеалом эволюции ?

• Как соотносятся физическая и психическая природа че­ловека?

• Существует ли наука о ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА? Можно ли освоить эту науку?

• Как в ходе эволюции неживое стало живым, а живое — со­знательным? Куда дальше идет линия эволюции неживого?

Прогресс и эволюция - как они связаны между собой? В каких отношениях находятся между собой разум и со­знание?

• Как связаны мышление и практическое действие?

• Какими способами можно (и нужно) получать достовер­ное гуманитарное знание?

Возможно, я выделила далеко не все, но перечис­ленные противоречия дают возможность сформулиро­вать, может быть, одну из важнейших задач гуманитар­ного исследования — поиск той целостности, которая содержит в себе весь потенциал развития человека, все возможности сотворения, преобразования, преображе­ния жизни во всей полноте ее воплощения.

Мне кажется, что постановка такой задачи позво­ляет выделить в гуманитарном знании важнейшие составляющие картины мира современного человека и мыслить о них, познавая их всем миром, как говорил Н.Ф. Федоров, ученых и неученых:

ЖИЗНЬ

СМЕРТЬ

РАЗУМ

УМ

я

ДРУГИЕ

БЕССМЕРТИЕ

ДЕЛО

ВЕЧНОСТЬ

КОНЕЧНОСТЬ

СТРАХ

РАДОСТЬ

ИДЕАЛ

РЕАЛЬНОСТЬ


Может быть, такое знание задает целостность?

Известно, что каждый человек выстраивает свою картину мира, отражающую связность его опыта. Опыта чего? Гуманитарного знания о жизни людей, осознанного и, может быть, не воплощаемого, не воп­лощенного, но потенциально существующего. Потен­циальное — мечта — может быть реальнее осуществ­ляемого...

Когда определяются будничные, прозаические вещи — программы, учебные планы, — возникают одни и те же вопросы: зачем эта или иная информация людям?

Может быть, этот вопрос можно сформулировать и иначе: что с этой информацией они смогут делать?
Будут знать, как правильно жить, как правильно мыслить? как правильно воспринимать то или иное конкретное событие?...

СЕГОДНЯ, сейчас весь опыт, который подарила жизнь, подсказывает ответ на этот вопрос в другом направлении... Научиться жить можно, видимо, только в том случае, если живешь, а не существуешь или вы­живаешь. Самым главным признаком жизни можно, ду­маю, считать переживание своей человеческой целос­тности как неисчезающего качества, т. е. фактически реальности бессмертия...

Гуманитарное знание могло бы выполнять в кар­тине мира современного человека цементирующую роль, так как оно содержит в себе множество способов мышления за счет возможности каждого человека по­лучать, нести и применять это знание на общее дело всего человечества... Только какое оно, наше общее дело... Какой ответ мы сегодня можем дать, захотим дать, — от этого во многом, думаю, будет зависеть бу­дущее как самого гуманитарного знания, так и его место в жизни каждого человека.

Как говорил в свое время Л. Шестов о роли науки:

«Наука не констатирует, а судит. Она не изображает действительность, а творит истину по собственным, автономным, ею же созданным законам. Наука, иначе говоря, есть жизнь перед судом разума. Разум решает, чему быть, а чему не быть. Решает он по собственным — этого нельзя забывать ни на минуту — законам, совер­шенно не считаясь с тем, что именует «человеческим, слишком человеческим». Не ошибается ли разум в своих выгодах» (Соч., т. 2, с. 52—55).

Обоснование — одна из важнейших процедур че­ловеческой духовной деятельности, если ею человек пытается заниматься, он неизбежно приходит к этой процедуре, при этом совершенно неважно, занимает­ся ли он духовной практикой или пытается получать истинное знание научными способами.

Гуманитарное знание как обоснование духовной деятельности в области морального сознания человека представлено операцией оправдания или осуждения, а в области познавательной (научной) подтверждения, помологической импликации (вообще — условного суждения), предсказания, объяснения, доказательства.

Состав обоснования всегда распадается на две части:

• «обосновывающий» идеальный объект, или основание и

• обосновываемый идеальный объект, или обосновывае­мое. Идеальным можно считать любой фрагмент созна­тельной духовной деятельности человека, отраженный в языке...

Всякий акт обоснования, например, обоснования смысла жизни, есть вместе с тем и акт формирования обосновываемого объекта. Именно в этом смысл и ценность обоснования. Обосновываемое в том виде, в каком оно выступает в конце этой процедуры, всегда имеет, по крайней мере, одну новую характеристику, какой до этого не было в начале процедуры. Новые характеристики обосновываемое получает благодаря операции установления той или иной связи между обосновываемым и основанием и приписыванию пер­вому из них некоторых характеристик второго. Сам человек ищет эту связь, это полностью зависит от него.

Литература

1. Шестов Л. Собрание сочинений, т. 2. М.: Наука, 1993.

2. ФедоровН. Сочинения. М.: Мысль, 1982.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21



Скачать файл (2793.5 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации