Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Реферат - Томас Карлейль - файл 1.doc


Реферат - Томас Карлейль
скачать (115.5 kb.)

Доступные файлы (1):

1.doc116kb.03.12.2011 11:29скачать

содержание
Загрузка...

1.doc

Реклама MarketGid:
Загрузка...
Содержание.
Введение 3
Глава 1. Жизненный путь Т. Карлейля 5
Глава 2. Основные исторические произведения

и воззрения Т. Карлейля 15
Заключение 23
Литература 25

Введение.
В XIX в. Т. Карлейля называли английским Львом Толстым. О нем с восторгом писал А. И. Герцен, как о человеке «таланта огромного, но чересчур парадоксального» (5, с. 559). С этим патриархом британского интеллектуального мира он познакомился в Лондоне в 1853 году.

Его произведение по истории французской революции Джон Стюарт Милль приветствовал как «гениальное произведение, стоящее выше всех общепринятых рутинных мнений» (3, с. 268).

Чарльз Диккенс носил книгу Карлейля вместо Библии. Знаменитый драматург Уильям Теккерей опубликовал рецензию на нее в «Таймс», после чего Карлейль стал знаменит в литературных кругах не только Англии, но и Европы.

Карлейль воспитал в Англии целое поколение энергичных общественных деятелей. Он совершил для Англии гигантскую работу, «положил конец увлечению байронизмом и пессимизмом и призвал англичан к деятельной жизни» (3, с. 269).

К. Маркс и Ф. Энгельс включили идею Карлейля о всесилии чистогана в капиталистическом обществе в знаменитый «Манифест коммунистической партии». Основоположники марксизма отмечали несомненный вклад английского мыслителя в беспощадную социальную критику морали и нравов буржуазного общества на том историческом этапе, который называют «восходящей» линией развития капитализма (5, с. 560). Маркс и Энгельс подчеркивали слабость его позитивных рекомендаций, непоследовательность и путаность воззрений на пути преодоления антагонизмов в капиталистическом обществе. Они уловили главное противоречие в творчестве Карлейля: начав в первой половине XIX века с беспощадной критики пороков нового, «восходящего» класса — буржуазии, во второй половине он начинает прославлять «цивилизаторскую миссию» буржуазии (5, с. 560).

В России с творчеством Томаса Карлейля впервые познакомились в 1831 г., когда вышел первый русский перевод его “Startor Resartus” («Жизнь и мысли герр Тейфельсдрека»). Однако подлинная слава пришла к нему после его смерти: большинство работ Карлейля в переводе на русский язык были изданы в России в 1891 – 1907 гг. После Октябрьской революции 1917 г. имя Карлейля было предано забвению, публикации о нем стали появляться только в 80-х годах.


^ Глава 1. Жизненный путь Т. Карлейля.
Томас Карлейль родился 4 декабря 1795 года в семье сельского каменщика. По происхождению шотландец. Большое влияние в детстве на его характер и взгляды оказал отец. У Джеймса Карлейля был буйный и независимый характер. В юности он входил в кулачное товарищество местных каменотесов, которые дрались с шайками ирландских и прочих бродяг, наводнивших в то время окрестности. Однако ко времени рождения Томаса его отец был членом религиозной секты (пуритан), отделившейся от официальной церкви по причине ее чрезмерной мягкости. О жизни своей семьи Томас Карлейль вспоминал впоследствии: «Мы все были заключены в кольцо несгибаемого Авторитета» (6, 36 с.). Уважение к авторитету, приверженность к строгому, фанатическому пуританизму и неукротимый горячий нрав были семейными чертами Карлейлей. Со своими детьми Джеймс не был никогда ни ласков, ни мягок, но зато всегда сурово-справедлив и ни разу не поднял руку на ребенка сгоряча.

Когда Томасу было пять лет Джеймс Карлейль начал учить сына началам арифметики и вскоре отдал его сначала в местную сельскую школу, а затем в школу в Ходдаме, в миле от дома. Сельские жители в своем образовании обычно дальше не шли, но Джеймс Карлейль после долгих раздумий решил послать своего старшего сына в новую семинарию в Аннане, в шести милях от деревни. Этот шаг, предпринятый, когда мальчику было десять лет, оказался решающим, так как Томас с понедельника по пятницу жил теперь у тетки и оказался таким образом оторванным oт дома. В Аннане он научился свободно читать по-латыни и по-французски, постиг геометрию, алгебру и арифметику.

Несмотря на свой суровый нрав Карлейль-старший много сделал для Томаса. В то время было редкостью, чтобы сын шотландского рабочего учился до девятнадцати лет, не заботясь о заработке, и для Карлейля это оказалось возможным только потому, что его отец шел на жертвы ради того, чтобы сын окончил университет. Между тем Томас рано начал выходить из-под влияния отца. «Джеймс верил в догмы, в которых Томас невольно очень рано усомнился. Томас видел, что его отец никогда не терзался сомнениями. Он без колебаний буквально верил Библии, буквально представлял себе существование ада, где грешники горят вечным огнем. И, охваченный религиозным восторгом и ужасом («В его Вере была большая доля Страха», — писал сын), он уже ничего не боялся в превратностях жизни. Сын замечал, одобрял и старался усвоить равнодушие отца к мнению окружающих, к деньгам, его презрение к пустой фразе и мелочным поступкам, его молчание о «дурном и прошедшем». Но уже когда ему минуло десять, Карлейль начал сомневаться в буквальной истинности многих вещей, записанных в Библии» (6, с. 41).

Таким образом, разум юного Карлейля развивался под противоречивым влиянием, во-первых, личности отца, очень почитаемого им, его привычек и образа жизни, а во-вторых, сомнения, ставшего со временем твердым неприятием той безусловной веры, на которой строился этот образ жизни.

Родители хотели видеть сына проповедником, кроме того, в Шотландии в то время было мало путей для сына рабочего человека, не пожелавшего повторить путь отца. Сам Карлейль не видел пока для себя никакого действительно подходящего дела. Поэтому он поступает в Эдинбургский университет учиться на священника, хотя писать работы по ортодоксальным принципам религии, ему не доставляло особого удовольствия.

Самыми близкими друзьями и корреспондентами Карлейля в университетские годы из числа этих серьезных и вполне довольных собой молодых людей были Роберт Митчел, готовившийся в священники, но ставший потом учителем, Джеймс Джонстоун, также будущий школьный учитель, и Томас Муррей, который впоследствии, в минуты отдыха от пастырских забот, написал историю своего родного графства Голоуэй.

В это же время учитель Карлейля , его старый друг и наставник Джон Лесли рекомендовал его учителем математики в Аннанскую семинарию. В Аннане Карлейль чувствовал себя в роли учителя так же скверно, как когда-то в роли ученика; впрочем, скоро выяснилось, что преподавание было не для него. Все же работал он добросовестно, ученики относились к нему хорошо. Однако Карлейль обнаружил странность, которой не одобряли его старшие коллеги, — пренебрежение к розгам как к исправительной мере.

Что касается интересов Карлейля, то его круг чтения в студенческие годы, и позднее по широте и характеру был просто несовместим с заурядной жизнью и взглядами скромного священника. «Его интересы простирались от Шекспира (который в Эдинбурге даже не упоминался и которого философ Юм считал талантливым варваром, лишенным вкуса и образованности) до таких книг, как «Трактат об электричестве» Франклина — одной из многочисленных красных книжек небольшого формата, которые он обнаружил в библиотеке университета. В начале его переписки с Робертом Митчелом Карлейль читал «Историю математики» Боссюэ и вел с другом споры на математические темы. Несколько месяцев спустя мы уже застаем его за чтением «Оптики» Вуда и «Принципов» Ньютона, Цицерона и Лукана, Вольтера и Фенелона; философов-идеалистов, включая и шотландца Дугалда Стюарта; множества современных писателей, начиная от Байрона и Скотта и кончая дамами-романистками» (6, с. 45).

Карлейль рано занялся литературной деятельностью. Знание языка позволило ему в подлиннике ознакомиться с немецкой литературой и философией. В 1824 г. он перевел «Вильгельма Мейстера» Гете, в 1825 г. — «Жизнь Шиллера», в его переводах вышли также труды Фихте и Гегеля. Философия последнего оказала влияние на Карлейля. За ними последовали переводы и критические разборы Гофмана, Тика, Фуке и др., характеристики Бёрнса и Вольтера, печатавшиеся в «Эдинбургском обозрении».

Первая крупная литературная работа Карлейля называлась «Роман об Уоттоне Рейнфреде». Она имела форму романа, но с отступлениями философского характера. Карлейль бросил ее, написав около 30 тысяч слов. Многое в книге явно автобиографично; Карлейль изображен в роли Уоттона Рейнфреда, а героиня, Джейн Монтагю, является приемной дочерью своей бедной, но гордой и решительной тетки, которая «возлагает большие надежды на свою племянницу» и не признает Уоттона в качестве претендента на ее руку. Тем не менее, это произведение Кардейль всегда считал неудачным, считая, что не может работать в данном жанре.

Для Эдинбургской энциклопедии Калейль писал статьи о Монтене, Монтескье, Нидерландах, Вильяме Питте.

Его мысли в то время были постоянно заняты положением в Англии и будущим человечества, причем они отмечены много более острым радикализмом, чем его поздние опубликованные труды. Вокруг себя он видел нищету, обездоленность, протест, обреченный на неудачу. Он знал о событиях в Питерлоо, и его сочувствие было всецело на стороне рабочих: «Состоятельные бюргеры и прочие приверженцы существующего порядка упражняются в вооруженном подавлении воображаемого восстания со стороны низших слоев», — с сарказмом писал он брату Джону (6, с. 82).

В 1826 г. Карлейль женился на Д. Уэлш, с которой прожил сорок лет. Между тем в это время у Карлейля не было постоянного заработка. Семья жила в постоянной экономии, но Карлейль не хотел браться больше за «ненужные» переводы, которые приносили заработок, но не давали выхода его собственным мыслям и таланту.

Его по прежнему занимали немецкие классики, чета Карлейлей вела переписку с уже престарелым Гете. Последний отсылал в подарок свое собрание сочинений. Карлейлю иногда удавалось публиковать свои статьи о немецкой литературе. Однако он был почти одинок в своей высокой оценке немецких романтиков. Он потому и ценил их столь высоко, что некоторые черты их творчества выражали его собственное, пока не осознанное, отношение к миру и людям. Хотя Карлейль безжалостно отверг многие из идей Шиллера и Гёте. Его откровенно раздражал их эстетизм, их мысль о том, что культуру можно толкнуть вперед посредством драмы и поэзии. В Гёте он обнаружил своего рода оправдание современного пуританизма, недоверие и презрение к плоти и ее стремлениям. От Канта, которого он читал тогда же, Карлейль взял не идею относительности всякого знания, не его отповедь метафизике, а мысль о том, что в современном мире необходима новая, более радикальная метафизика. Он не оценил Канта как философа, не взглянул на Гёте как на художника — трудиться над подобными оценками казалось ему пустой тратой времени. Он искал у них идеи, которые помогли бы ему соединить яростный радикализм со столь же убежденным мистицизмом, недоверие к официальному христианству с приверженностью к пуританизму, — эти идеи он нашел у немецких романтиков.

Карлейль все больше задумывался о современном ему состоянии общественного развития. Он приветствовал век машин, но доказывал, что он потребует переустройства общества: «Противоборство заложено глубоко в самой ткани общества; это бесконечная жестокая схватка Нового со Старым. Французская революция, как теперь легко понять, не породила это мощное движение, но сама была его детищем. ...Пока все усилия были направлены на достижение политической свободы, но на этом они не должны и не могут остановиться. Человек безотчетно стремится к свободе более высокого порядка, нежели простое избавление от гнета со стороны своих ближних. Все его благородные начинания, все его упорные попытки, все величайшие достижения суть лишь отражение, приблизительный образ этой высшей, небесной свободы, которая и есть «справедливый удел человека» (6, 120 с.). Он также считает, что «политическая философия должна быть наукой, вскрывающей потайной механизм человеческого взаимодействия в обществе... те причины, которые заставляют людей быть счастливыми, нравственными, набожными или напротив» (6, с. 125).

В начале 30-х Карлейль пишет “Startor Resartus” или «Перелицованный портной». В этой необычной книге он хотел поместить все мистические, радикальные, антигигманистские мысли, которые пришли ему на ум, используя в качестве канвы вымышленную биографию герра Тейфельсдрека (буквально «чертов навоз»), профессора всеобщих вещей в университете «Не-пойми-откуда», автора книги по «Философии Одежды», изданной «Молчи-ни-Звука и компанией».

“Startor” состоит из трех частей: в первой со множеством шуток и отступлений рассказывается о карьере Тейфельсдрека и пути, каким рукопись о нем попала в руки предполагаемого редактора; вторая часть повествует о детстве и юности Тейфельсдрека; в третьей излагается «Философия Одежды». Книга представляет собой картину интеллектуального и духовного развития ее автора и критику различных сторон британской жизни. Главным героем “Startor Resartus” является сам Карлейль, изображенный здесь иронически как человек «гениальных качеств, омрачаемых слишком часто грубостью, неотесанностью и недостатком общения с высшими сословиями», его книга «торжественна, как тихое, окруженное горами озеро, возможно даже кратер потухшего вулкана»; он «умствующий радикал, причем самого мрачного оттенка; он ни в грош не ставит, как правило, обряды и атрибуты нашей цивилизованной жизни», за которые все так держатся (6, с. 137). Характер героя виден в основном из его суждений, но во второй части “Startor” читатель встречает подробный рассказ о школьных годах самого Карлейля.

В этом произведении впервые раскрылся особенный стиль написания Карлейля. Его язык — единственный в своем роде во всей английской прозе. Он одновременно обескураживает простотой и разговорностью и поражает обилием изощренных метафор; слова-связки пропущены, чем достигается большая сила и выразительность; слова переставлены в предложении на первый взгляд без всякого смысла, но это неизменно служит усилению выразительности и делает язык более сжатым, напористым; части речи теряют свои обычные функции и образуют новые, фантастические сочетания. Это язык, не имеющий ничего общего с тем, что во время Карлейля считалось правильной английской прозой: он необуздан, как само беспорядочное многообразие жизни, в то время как в моде был классицизм; в одном абзаце, даже часто в одном предложении неожиданно оказываются рядом неологизмы и сложные слова, необычные прозвища, вроде имени Тейфельсдрек, и фантастические метафоры; все это пронизано юмором — изысканным и шутовским одновременно, бьющим через край. Этот стиль оказал огромное влияние на всю литературу девятнадцатого столетия. Он придал небывалую до того свободу и гибкость историографии, а романистам показал, что можно о самых сложных и серьезных вещах писать метафорически.

Примечательно, что книга описывает общественный хаос, а сама столь же хаотична; что из-за тех же самых революционных черт, которые делают язык отличным оружием для атаки на общество, он становится до крайности непригодным для изображения Новой Эры. Революция и грядущая за нею Новая Эра всецело занимали ум Карлейля. Несомненно, писал он сенсимонисту Густаву д'Эйхталю, что лозунг «от каждого по его способности, каждому по его труду» является целью всякой истинной общественной доктрины (6, с. 140). В “Startor” нет позитивных идей относительно переустройства общества; вместо этого в книге есть рассказ о путешествии самого Карлейля из «Нескончаемого Нет» через «Точку Безразличия» в «Нескончаемое Да».

Тогда же Карлейль написал две блестящих статьи: одна из них о книге Бозвелла «Жизнь Джонсона», уже преданной анафеме Маколеем, но с иных позиций, другая же, под названием «Характерные черты». В этой статье под видом метафизических рассуждений Карлейль наносит чувствительные удары своим противникам: литературным критикам, философам-утилитаристам с их «вечной мечтой о Рае, о роскошной Стране Изобилия, где текут реки вина и деревья склоняются от готовых к употреблению яств». Маквей Нэпьер, напечатавший статью в своем «Эдинбургском обозрении», сказал, что сам ее не понял, но что на ней, несомненно, печать гения, а лондонские поклонники Карлейля прочли ее с большим удовольствием.

Однако когда в 1833 году “Startor Resartus” начал выходить по частям в «Журнале Фрэзера», а труд автора был вознагражден по специально заниженным ставкам, коммерческий успех Карлейля достиг низшей точки. Как сообщил Карлейлю издатель Фрэзер, книга была встречена бешеной бранью; журнал потерял на ней многих подписчиков, а сам редактор, как и другие издатели, впредь зарекся печатать этого автора. В 1833 году Карлейль выпустил статью о стихах Эллиота, короткую статью по истории, две большие полубиографические работы — одну о Дидро, другую о графе Каллиостро; в последующие же три года он не написал ничего, за исключением совсем короткой статьи об Эдварде Ирвинге.

После всех этих событий Карлейль решил все-таки приступить к написанию истории Французкой революции, которая так долго вынашивалась в его голове. Спустя годы он говорил, что считал бы мир безнадежным, если бы не французская революция, и в этом замечании выразилось его отношение к истории вообще. Он старался схватить суть каждого явления, прежде чем брался за перо, а схватить суть значило у Карлейля — увидеть явление во всей его исторической, моральной и религиозной значимости. Академический подход к истории никогда не удовлетворял его, он скорее стремился истолковать и историю и литературу как некую бесконечную религиозную поэму. Дважды в неделю Карлейль посещал Британский музей, где он рылся в огромном, тогда еще не снабженном каталогом собрании современной ему литературы, безусловно, он имел страсть к точным, проверенным фактам, владевшую им всю жизнь.

«Французскую революцию» встретили гораздо теплее, чем ожидал автор: Диккенс повсюду носил ее с собой; Теккерей написал о ней теплый отзыв в «Таймc»; Саути высказал горячую похвалу самому Карлейлю лично и говорил друзьям, что, пожалуй, прочтет ее раз шесть и что это «книга, равной которой не написано, да и не будет написано ничего на английском языке» (6, с. 156). Эмерсон считал книгу замечательной и предсказывал ей долгую славу; он уверял Карлейля, что в Америке, где “Startor” разошелся больше, чем в тысяче экземпляров, эту книгу ждет несомненный успех. Милль обобщил мнения, сказав, что подзаголовок книги должен был быть не «История», а «Поэма». Не прошло и нескольких месяцев после ее выхода в свет, как он был уважаем, даже знаменит в литературном мире.

В 1844 г. Карлейль опубликовал книгу «Герои, почитание героев и героическое в истории», в которой утверждает, что история — это биография великих людей и целые эпохи являются продуктом их творчества. Герой должен быть спасителем общества от революции. «Пока человек будет человеком — Кромвели и наполеоны всегда будут неизбежным завершением» (3, с. 271).

Стоя на этих позициях, Карлейль опубликовал в 1845 – 1846 гг. историческую работу «Письма и речи Оливера Кромвеля». Он считал, что, в отличие от Французской революции, Английская революция носила прежде всего религиозный характер. Кромвель, по его мнению, был единственным героем революции, который наложил на нее печать своей личности и гения. Карлейль видел в нем прежде всего палача революции.

В 1858 – 1860 гг. появляется самое обширное историческое сочинение Карлейля «История Фридриха II». При многих блестящих качествах, оно страдает растянутостью, и Карлейль в нем восхваляет «короля-героя» и прусские порядки.

В конце своей жизни Карлейль получил признание в научных кругах и стал ректором Эдинбургского университета. С 1868 по 1870 г. он издал собрание своих сочинений в 34 томах (наиболее полное издание составляет 37 томов). Английские исследователи акцентируют в работах Карлейля поиски единого положительно воззрения, которое он называл религией, не находя иного, более точного термина.

Карлейль, как многие гении, скептически относился к своим произведениям. Об «Истории Французкой революции» он писал: «Не знаю, стоит ли чего-нибудь эта книга и нужна ли она для чего-нибудь людям: её или не поймут, или вовсе не заметят (что скорее всего и случиться), но я могу сказать людям следующее: сто лет не было у вас книги, которая бы так прямо, так страстно и искренне шла от сердца вашего современника» (3, с. 272).
^ Глава 2. Основные исторические произведения

и воззрения Т. Карлейля.
Самым известным историческим произведением Т. Карлейля является «История французской революции» (1837 г.). Это наиболее известное произведение, написанное в жанре исторического портрета. С точки зрения сосременного строгого академического подхода к написанию истории, книга Карлейля не укладывается в его рамки. Здесь нет ни архивных шифров, ни обзора и источников литературы, ни указателей.

Это не столько систематическое изложение истории Французской революции, сколько беседы с читателями о тех, кто творил эту историю. Причем зачастую Т. Карлейль мало считается с достоверными фактами, как бы «дорисовывая» своим художественным воображением отдельные портреты, например Мирабо, Лафайета и Дантона. В этом смысле его книга — и история, и роман.

Однако это вовсе не означает, что Карлейль не был знаком с источниками по Французской революции. Работая над книгой, он перевернул горы документов в библиотеке Британского музея в Лондоне, обложился ящиками литературы у себя дома, беседовал с ветеранами революции, атаковывал своих парижских знакомых, требуя прислать ему подлинные ноты революционной песни «Ca ira!», умолял своего брата, находившегося тогда во Франции, сходить в рабочее предместье Парижа Сент-Антуан и посмотреть, не спилили ли роялисты единственное уцелевшее «дерево Свободы», посаженное там санкюлотами в 1790 году.

Единственный рукописный экземпляр первого варианта «Французской революции» безвозвратно исчез в доме его друга Джона Стюарта Милля, и Карлейлю пришлось писать все заново. Некоторые личности, не пользовавшиеся симпатией Карлейля, такие, как Робеспьер и Сен-Жюст, обрисованы у него однобоко, а его оценка Мирабо совершенно неприемлема с точки зрения современной науки. Но еще более серьезным недостатком придется признать неполное использование источников. Начиная со смерти Людовика XVI и до назначения Бонапарта генералом в 1795 году повествование ведется в очень узких пределах, не забегая ни вперед, ни назад, чем достигается, правда, большая сила и сжатость, но зато революция от этого предстает в лицах, а не в событиях. Карлейль понимал, что революция имела свои экономические причины, он видел, что она знаменовала конец феодализма во Франции. Однако при его подходе к изложению эти важные соображения оставались на втором плане.

Происходившая в душе Карлейля борьба между пуританизмом, воспитанным с детства, и стремлением к социальным преобразованиям путем свержения существующего строя разрешилась таким образом, как это было возможно только в XIX веке и только у английского мыслителя. Социальные преобразования необходимы, причем достичь их можно лишь революционным путем — в этом Карлейль был самым крайним радикалом и не разделял веры своих друзей в парламент, а отстаивал необходимость насилия. «За всю историю Франции двадцать пять миллионов ее граждан, пожалуй, страдали меньше всего именно в тот период, который ими же назван Царством Террора», — писал он (6, с. 203). Эти крайние взгляды сочетались у него с верой в то, что люди нуждаются в лидере, причем лидер в его понимании во многом походил на сурового кальвинистского бога его отца. Поскольку революция, несомненно, была предначертана богом, то ее смысл состоял прежде всего в том, чтобы возвестить рождение нового мира, а последнее возможно лишь при благотворном влиянии признанного вождя — самого мудрого, героического и дальновидного человека Франции.

Из современников Карлейля привлекали наиболее гуманные и душевно щедрые люди, именно среди них и искал он героя, в лице которого история человечества достигла бы нового величия. Французскую революцию он приветствовал как шаг вперед на этом пути. Непреходящая ценность книги в том и состоит, что волнующая человеческая драма превращается талантливым художником в хвалебную песнь живительным силам общества, отметающим прах прошлого и с надеждой устремленным в будущее. Только черствое сердце прочтет без волнения сцены этой драмы: взятие Бастилии, поход женщин на Версаль, натиск и ярость последних лет революции. В этой грандиозной картине гибели старого мира и нарождения нового предмет книги и личность писателя редчайшим и прекраснейшим образом сливаются; результатом этого слияния является книга о революции — по-своему гениальное литературное произведение.

В своем повествовании Карлейль менее всего беспристрастен. Субъективизм симпатий и антипатий автора вполне очевиден. Не избежал он соблазна и как бы заново «смоделировать» ход давно минувших событий. Вместе с тем Французская революция в интерпретации Карлейля не лишена исторического оптимизма. Автор одним из первых, в 30-х годах XIX в., когда еще были живы непосредственные участники революции, например «хромой дьявол» и один из авторов знаменитой Декларации прав человека и гражданина, Шарль Морис Талейран, на весь англоязычный мир громко заявил, что эта революция была и неизбежной, и закономерной.

Приступая к написанию своего труда, Карлейль опасался, чтобы его голос не прозвучал как глас вопиющего в пустыне: Европа 30-х годов прошлого века была завалена мемуарами монархистов, бонапартистов, клерикалов, просто обскурантов, которые не видели во Французской революции либо ничего, кроме гильотины и ее «начальника» — Робеспьера, либо, наоборот, вслед за аббатом Баррюэлем оценивали ее только как всемирный заговор иудей-масонов. Однако соединение исторически точного описания с необычайной силой художественного изображения великой исторической драмы, протест против деспотизма в любой форме и глубокая человечность снискали труду Карлейля любовь и почитание.

Удача «Французской революции» служила блестящим (и единственно полным) оправданием избранному Карлейлем своеобразному стилю. Эффект его, по словам Кольриджа, состоял в том, что читатель видел события как бы при вспышках молнии. Эти вспышки освещают поразительно живые картины, людей и событий, нарисованных с сочувствием и осуждением, юмором и печалью. В книге тысячи комических историй, подобных рассказу о Ломени де Бриенне, который всю жизнь чувствовал «признание к высшим служебным чинам» и стал, наконец, премьер-министром. Иные же эпизоды поражают своим мрачным драматизмом.

Главное в этой книге, более чем в остальных его сочинениях, — это ее пророческий дух, призыв к высоким идеалам, звучащий здесь еще сильно и ясно, чисто, без ноток разочарования. «Что ж, друзья, сидите и смотрите; телом или в мыслях, вся Франция и вся Европа пусть сидит и смотрит: это день, каких немного. Можно рыдать, подобно Ксерксу: сколько людей теснится в этих рядах; как крылатые существа, посланные с Неба; все они, да и многие другие, снова исчезнут в выси, растворясь в синей глубине; все же память об этом дне не потускнеет. Это день крещения Демократии; хилое Время родило ее, когда истекли назначенные месяцы. День соборования настал для Феодализма! Отжившая система Общества, измученная трудами (ибо немало сделала, произведя тебя и все, чем ты владеешь и что знаешь) — и преступлениями, которые называются в ней славными победами, и распутством и сластолюбием, а более всего — слабоумием и дряхлостью, — должна теперь умереть; и так, в муках смерти и муках рождения, появится на свет новая. Что за труд, о Земля и Небо, — что за труд! Сражения и убийства, сентябрьские расправы, отступление от Москвы, Ватерлоо, Питерлоо, избирательные законы, смоляные бочки и гильотины; и, если возможны тут пророчества, еще два века борьбы, начиная с сегодняшнего дня! Два столетия, не меньше; пока Демократия не пройдет стадию Лжекратии, пока не сгорит пораженный чумой Мир, не помолодеет, не зазеленеет снова» (6, с. 207).

Среди вопросов, волновавших Карлейля, главным был вопрос о положении в Англии. Тридцатые годы начались с закона о реформах, которому философы-утилитаристы рукоплескали как символу грядущего благоденствия. Но в те же годы начали расти и тред-юнионы: Всенациональный союз трудящихся классов за установление новой морали, основанный в 1833 году под влиянием идей Роберта Оуэна, в котором одно время состояло, как считается, больше миллиона человек. Этот союз был безжалостно раздавлен тем самым правительством реформ, на которое утилитаристы возлагали столь большие надежды. Вслед за расправой над мучениками из Толпадла последовала атака со стороны хорошо организованных заправил строительных, трикотажной и швейной компаний на самый принцип рабочих объединений. Всенациональный союз распался. На смену ему пришла Лондонская ассоциация рабочих, которая выработала хартию из шести пунктов, в которых требовалась реформа избирательного права, тайное голосование, ежегодный созыв парламента, равные избирательные участки, жалованье членам парламента, отмена имущественного ценза для участия в парламенте. Принятие этих требований означало бы полное свержение правящего класса. В феврале 1839 года собрание из 53 делегатов, в основном от промышленных районов, подготовило петицию для представления хартии в парламент. Петиция, под которой стояло 2 миллиона 283 тысячи подписей, наконец, была представлена в парламент. Ни малейшей надежды на то, что парламент ее утвердит, разумеется, не было. Вопрос о том, поставить ли хартию на рассмотрение в парламенте, был решен отрицательно большинством голосов: 235 против 46. Чартисты начали готовить всеобщую забастовку, но затем оставили это намерение. Правительство же, не теряя времени, арестовало чартистов по обвинению в антиправительственной агитации, в незаконных сходках, в незаконном ношении оружия. Поднявшееся в Уэльсе восстание было подавлено, его организаторов судили, заключили в тюрьму или сослали на каторгу. Правительство торжественно объявляло об уничтожении чартизма. На самом же деле он был лишь ослаблен правительственными мерами.

Зимой 1839 года Карлейль написал за четыре-пять недель небольшую книгу о чартизме. «Чартизм» принадлежит к числу самых блестящих работ Карлейля. В ней утверждается, что чартизм не может быть окончательно подавлен, так как он проистекает из глубокого недовольства, назревшего в рабочем классе Англии. От этого движения не удастся отмахнуться, назвав его подлостью, безумием или подстрекательством. Он обрушивается на парламент реформ, который отказался рассмотреть положение в Англии, но нашел время обсудить вопрос о спальне ее величества, закон об охоте, законы о ростовщичестве, решить вопрос о скоте в Смитфилде и многие другие, причем обрушился с такой блестящей иронией, что и теперь эта книга читается с увлечением, хотя чартизм давно стал страницей истории. Однако тогда Карлейль нападал и на консерваторов, и на радикалов за то, что они не смогли понять: чартизм — это «наша Французская революция», которую можно осуществить при помощи веских аргументов, а не ударов, но нельзя ни подавить, ни оставить без внимания. В противовес буржуазным публицистам, которые заявляли, что все чартисткое движение — дело рук зловредных смутьянов, Карлейль высказал убеждение, что корни чартизма — в нищете и бесправии народных масс, и доказывал, что чартизм нельзя уничтожить репрессиями. Он резко критиковал законодательство о бедняках.

Однако на протяжении 40-х годов взгляды Карлейля менялись в сторону консерватизма. Постепенно в работах Карлейля критика капитализма звучала все глуше, а его высказывания, направленные против выступлений народных масс, — все резче. В книге «Прежде и теперь» он рисовал идиллические картины средневекового общества, где якобы царили простые благородные нравы, добрый монарх обеспечивал благополучие и свободу подданных, церковь пеклась о высоких моральных ценностях. Это была романтическая утопия, сближавшая Карлейля с феодальными социалистами.

В основе философских воззрений Карлейля лежал субъективный идеализм. Он исходил их убеждения, что исторический процесс не подчиняется каким-либо объективным закономерностям, а зависит от воли и деятельности отдельных личностей. В 1841 г. Карлейль прочел публичную лекцию на тему «Герои, почитание героев и героические истории». В 1844 г. она вышла на свет отдельной книгой. История, утверждал Карлейль, не что иное, как биография великих людей. Только последние творят историю, накладывают на нее печать своего гения, и, таким образом, целые эпохи являются продуктом их творчества. Роль великих творцов исторического процесса играют «истинные аристократы», а народная масса представляет собой слепое и безгласное орудие в руках великого человека.

Преклонение Карлейля перед героическим в какой-то мере отражало протест против будничности и филистерства буржуазии. Однако вскоре под влиянием подъема народной борьбы за Хартию культ героев у Карлейля приорел антиреволюционную и антипролетарскую направленность. Герой, по словам Карлейля, это «единственная живая скала среди всевозможных крушений, единственная устойчивая точка в современной революционной истории» (1, с. 158). Герой должен быть спасителем общества от революции.

Крупным историческим трудом Карлейля была публикация писем и речей Оливера Кромвеля (5 томов, 1845). В то время, когда Карлейль работал над ней, господствовало и никем не оспаривалось мнение о Кромвеле, выраженное вигом Джоном Форстером: «жил, как лицемер, и умер, как предатель» (6, с. 229). Желая опровергнуть эту точку зрения, Карлейль строит свою книгу в форме автобиографии: продираясь сквозь массу неточностей и предвзятых мнений о Протекторе, он находит оригинальные письма Кромвеля и с их помощью по-новому рассказывает его историю. Книга, таким образом, состоит из собственных писем Кромвеля, его речей, комментариев и пояснений Карлейля, а также из великолепных описаний, таких, например, как эпизод битвы при Нэсби, ради которого он специально ездил осматривать место исторической битвы.

Карлейль по-новому показал роль Кромвеля в истории страны, в частности, его заслуги в возвышении морского могущества Англии и в усилении её международного престижа. Работа носила новаторский характер. Карлейль сделал попытку вскрыть подлинные мотивы и значение государственной деятельности Кромвеля. Он пытался понять и характер самой революции, но исходил из того, что Английская революция, в отличие от Французкой, носила религиозный характер и не имела «земных целей».

Консервативные черты в мировоззрении Карлейля приобрели более отчетливые формы после 1848 г. В своем труде «История Фридриха II Прусского, именуемого Фридрихом Великим», Карлейль воспевает этого «короля-героя» и восхищается порядками крепостнической Пруссии. От критики капитализма он переходит к фактической его защите. Он открыто выступает против народных и освободительных движений, в 1871 г. осудил Парижскую Коммуну.
Заключение.
Томаса Карлейля в английской и русской историографии называют литератором, историком, философом. Саймонс называет его неудавшимся политическим деятелем. С этим можно согласиться, учитывая, что историей Карлейль занимался, чтобы лучше познать современность.

Карлейль был человеком более чем гордым и более чем убеждённым, особенно в старости, когда, как пишут современники, спорить с тем, что он вещал, стало абсолютно невозможно. Сын ортодоксального пуританина, каменщика из Шотландии, Карлейль довольно рано разучился верить в христианского Бога и посещать церковь, храня, однако, убежденность в существовании некоего «особого Провидения». Считаясь традиционно историком консервативного направления, он в первой половине своей жизни был радикалом, остро ощущавшим социальную несправедливость, ехидно называвший мещанство своим новоизобретенным словечком «гигманизм». И радикалом он оставался не только в двадцать, не только в двадцать пять, но и тогда, когда писал «Французскую революцию»: а тогда Карлейлю шёл уже пятый десяток. Но он не являлся ни социалистом, ни поклонником промышленной революции: как раз даже напротив. Обычно его воззрения называют мистическим радикализмом. А потом ему на место пришли «культ героев», равнодушие к народу, вера в спасительную роль новой аристократии и неистребимая душевная привязанность к аристократии старой, блистательной, высокомерной.

Недаром Саймонс описывает дом Карлейля: «в этом доме ссыльные революционеры пили чай с аристократами, глубокомысленные вольнодумцы вступали в спор со священниками-радикалами, профессиональные политики беседовали с начинающими поэтами» (6, с. 24). Карлейль стремился не столько к познанию истины (что свойственно философам), сколько к выработке своих собственных убеждений, которые в каждом случае касаются отдельной стороны бытия и могут быть мало связаны между собой. Он, не находя целостных философских систем в Англии, обращался к французским и немецким мыслителям, испытывая их влияние, особенно последних.

Наконец, неоспоримо то, что Карлейль написал первым адекватное повествование о Французской революции. Карлейль показал реставрированной Европе, что Революция имела объективные причины и была неизбежна — в этом его неоспоримая заслуга. Причем, большое внимание в этом он уделяет именно социально-экономическим факторам. Стоя на позиции всеобщего детерминизма, Карлейль с большим искусством внушает что никакая сила уже не в состоянии была удержать французское королевство от падения.


Литература.


  1. Историография истории нового времени стран Европы и Америки. — М.: Высшая школа, 1990. — 512 с.

  2. Историография новой и новейшей истории стран Европы и Америки. — М.: Издательство московского университета, 1977. — 576 с.

  3. Историки и история. Том 2. — М.: Остожье, 1998 — 872 с.

  4. Карлейль Т. Теперь и прежде / Т. Карлейль. — М.: Республика, 1994. — 415 с.

  5. Карлейль Т. Французская революция / Т. Карлейль. — М.: Мысль, 1991. — 575 с.

  6. Саймонс Дж. Карлейль / Дж. Саймонс. — М.: Молодая гвардия, 1981. — 288 с.



Скачать файл (115.5 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации