Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Вестник Южно-Уральского государственного университета 2007 №24 (96). Серия Социально-гуманитарные науки Выпуск 9 - файл 1.doc


Вестник Южно-Уральского государственного университета 2007 №24 (96). Серия Социально-гуманитарные науки Выпуск 9
скачать (5795.3 kb.)

Доступные файлы (1):

1.doc5796kb.06.12.2011 14:56скачать

1.doc

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

^ ПОНЯТИЕ ФУНКЦИИ: К ПРОБЛЕМЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ ОБЪЕКТОВ МАТЕМАТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ

Проблема существования математических объектов на протяжении всей истории математи­ки имела решающее значение для развития мате­матики. Практически общепринятым в настоящее время является представления о том, что объект математики существует иначе, чем теоретический объект естественных наук. Что значит, что мате­матический объект существует? Можно ли гово­рить о существовании математического объекта только в том случае, когда он математически точ­но определен, представлен в знаково-символичес-ком формализме или о существовании можно го­ворить в некотором более общем смысле и рассмат­ривать объект до его представления в форме зна­кового конструкта?

Рассмотрим проблему существования математи­ческих объектов на примере становления и разви­тия понятия функции, одного из фундаментальных математических понятий, которое является основой математического анализа, теории функций, функ­ционального анализа, играет важную роль в топо­логии, алгебре, математической логике. На протя­жении всего периода становления и развития поня­тия функции именно эта дилемма лежит в основе споров и разногласий.

Появление понятия функции было подготовлено всем ходом исторического развития математическо­го знания и явилось ответом на те задачи, которые математическая мысль уже поставила. В XVII в. К появлению идеи функциональной зависимости в качестве самостоятельного объекта математическо­го исследования все было подготовлено: разрабо­тана алгебраическая символика, алгебра, появляет­ся аналитическая геометрия, широкое распростра­нение получил аппарат степенных рядов. Тем не менее, не выходя за рамки внутреннего развития математики, объяснить появление этого понятия невозможно. Попытки некоторых историков мате­матики обнаружить понятие функции не только в средневековой, но даже и в античной математике неосновательны. Исходя из современного понятия функции мы можем, конечно, говорить о наличии в математике до XVII в. довольно большого запаса функциональных соответствий. Однако в предше­ствующей новому времени математике не произво­дится соответствующей абстракции, не выделяется идея, составляющая основу понятия функции. Каж­дая конкретная зависимость рассматривается ими как нерасчлепенное целое, никак не связанное с другими, как соответствие между множествами по­стоянных величин, в то время как понятие функции не мыслимо без понятия переменной.

Возникновение понятия функции невозможно объяснить только решением внутриматематических проблем. Примечательно обстоятельство, на которое указывает академик А.Д. Александров: идея, кото­рая легла в основу понятия функции и привела к ра­зительным переменам в математическом знании, на первый взгляд кажется довольно простой, а вместе с тем появляется только в Новое время [1, с. 41—43].

Идея, составляющая основу понятия, сформиро­валась при исследовании реальных проблем, имею­щих непосредственное отношение к изучению при­роды. Важным конструктивным фактором в станов­лении и развитии понятия функции является реше­ние естественнонаучных познавательных задач, прежде всего механики. В XVII—XVIII вв. в рам­ках концепции закона природы разрабатывается механистическое представление, которое потребо­вало преобразования стиля научного мышления в сторону количественно-математического характера исследования природы. Одним из главных завоева­ний научной революции явилась идея о мире как системе движений. А изучение движения предпо­лагает его математическое выражение, создание математической теории движения. Предельной иде­ализацией объекта, посредством которой объясня­лись явления механики, становится математический образ движущегося тела. Причем математический анализ выступает не просто как язык, на котором описываются физические явления, не просто как средство объективации содержания, но как теория, позволяющая вскрывать глубинные механические свойства для изучения движения. Именно в этом направлении создается необходимый понятийный аппарат, прежде всего понятие переменной и поня­тие функции, разрабатывается и оттачивается язык, необходимые вычислительные приемы. Поэтому задачи математического анализа долгое время фор­мулируются как задачи механики, а понятие функ­ции и другие объекты анализа выступают в механи­ческом облачении.

Становление понятия функции связано с поис­ками различных подходов к нему, с поисками тех вариантов, которые были бы эффективными в пла­не решения задач математического естествознания, обладали бы хорошими операциональными и кон­структивными возможностями, и кроме того были бы достаточно гибкими в плане установления свя­зей с другими разделами математики.

Па протяжении длительного времени понятие функции соотносится попеременно с двумя теоре­тическими образами — геометрической кривой и аналитическим выражением. Первоначально роль

Л.М. Гуигорьева

универсального средства выражения функциональ­ных зависимостей в соответствии с математической традицией выполнял образ геометрической кривой. Геометрический способ задания давал наглядность, позволял судить об области определения и области задания функции, но вместе с тем и привязывал к геометрическому образу. Следует отметить, что опо­ра на механический и геометрический смысл в раз­работке математических объектов имеет двойствен­ную природу. С одной стороны, физические сооб­ражения стимулировали и давали жизнь новой об­ласти исследования, но с другой стороны, задержи­вали или направляли исследование в ложном направ­лении, оказывались консервативными и сковывали творческую мысль.

В силу прикладного характера классического математического анализа в нем преобладал вычис­лительный аспект. Открытие, сделанное в XVII в. предшественниками Ньютона (Менголи, Валлис, Барроу) и самим Ньютоном — представление фун­кций бесконечными степенными рядами — стало революционным. Оно позволило выражать функции в виде формулы, определяющей совокупность дей­ствий, которые нужно проделать в определенном порядке над значениями аргумента и константами, чтобы получит значение функции. Можно сказать, что задание функций в форме аналитического вы­ражения представляло собой алгоритм, задающий вычислительный процесс. Новый способ задания функций обладает богатыми операциональными характеристиками, дающими ему веские преимуще­ства перед геометрической кривой. Формульное за­дание делает функцию легко обозримой, позволяет оперировать с ней по правилам алгебры, совершать с ней операции интегрирования и дифференциро­вания, т. е. предоставляет возможности работать с функциями чисто формально. Вместе с тем полно­го отхода от геометрических и кинематических пред­ставлений не произошло. Понятия анализа, в том числе и понятие функции, не были выделены в от­влеченной математической форме, а математичес­кий анализ не стал автономным по отношению к тому конкретно-научному знанию, которое он об­служивал. Точнее сказать математический анализ Нового времени, с одной стороны, был господином в математическом естествознании, с ругой стороны, выступал в нем в роли слуги. Многие выдающиеся математики, внесшие большой вклад в становление и развитие понятия функции, работали также в об­ласти астрономии, механики, гидродинамики и не­которых других областях естествознания и получи­ли здесь важные результаты, более важные, чем соб­ственно в математике.

На тот период времени представление функций в виде бесконечных степенных рядов позволило представлять все известные функциональные зави­симости. Для того времени это был достаточный уровень общности. Благодаря своей эффективнос-

Понятив функции: к проблеме существования объектов математической теории

ти этот способ задания позволил стать понятию функции центральным понятием анализа и матема­тического естествознания. Бесконечные степенные ряды делаются важнейшим и как думали еще дол­гое время, универсальным средством аналитичес­кого выражения и исследования функций.

Но с середины XVIII в. постепенно выясняется, что определение функции как аналитического вы­ражения. Начинает отставать от тех требований, которые предъявляет к нему математическое есте­ствознание. В связи с задачами астрономии, теории колебаний, теории теплоты и некоторыми другими разделами математического естествознания появля­ются функциональные зависимости, которые не выражались степенными рядами. Представление функций степенными рядами, долгое время служив­шее надежным средством, стало тормозом дальней­шего развития понятии. Назревал вопрос об уточ­нении понятия. Большое значение для выхода из этих проблем сыграла полемика о колеблющейся струне. Некоторые математики даже придержива­ются мнения, что понятие функции и возникло соб­ственно в этой полемике [2, с. 329]. Сущность спо­ра можно свести к обсуждению вопроса о природе произвольной функции. Это обсуждение имело большое значение для глубокой разработке многих математических и целых отделов анализа — теории функций с частными производными, теории триго­нометрических рядов и, конечно, теории функций. «Вопрос, поставленный спором, — согласно акаде­мику H.H. Лузину — касался отношения между ана­литическим определением функции и определени­ем до некоторой степени физическим: если откло­нить произвольно струну от ее положения равнове­сия, то существует ли формула, дающая в точности начальное положение струны?» [2, с. 329].

Начало спору положили Эйлер и Даламбер, но постепенно в орбиту спора вовлекаются многие математики того времени. Среди активных участ­ников спора следует упомянуть Д, Бернулли, Ж. Лагранжа, Ж.-Б. Фурье. В споре о колебании струны, когда пришлось глубже вникнуть в пони­мание природы функции, сложилась любопытная ситуация. На протяжении всего XVIII в. Усиливает­ся аналитизация понятия функции и образ геомет­рической кривой отступает на второй план или даже старательно избегается (например, Эйлером и Лаг-ранжем). Но когда математики столкнулись с функ­циями более общей природы, те же Эйлер и Лагранж берут за основу представления о функции геомет­рическое представление.

Эйлер и Даламбер по-разному понимали смысл понятия функции. Для Даламбера функция — это произвольное аналитическое выражение. Он счита­ет, что на те функции, которые не поддаются реше­нию средствами современного анализа, должны быть наложены ограничения: «Движение струны не может быть подвергнуто никакому вычислению и не может быть представлено никакой конструкци­ей», «сама природа здесь останавливает вычисле­ния» [4, с. 21].

Эйлер, стремясь к наиболее общему решению дифференциального уравнения, посредством кото­рого выражалась задача о колеблющейся струне, не накладывает никаких ограничений. Он понимает под функцией произвольно начертанную кривую. Произвольная кривая, согласно Эйлеру, является более общим понятием, чем аналитическое выра­жение: не всякой кривой соответствует аналитичес­кое выражение. Он считает, что решение этого урав­нения допускает графическое представление и вы­ражается любыми кривыми, какие только можно описать «свободным движением руки». При этом Эйлер считает, что «знание геометрической линии совершенно достаточно для знания движение, без того, чтобы нужно было прибегнуть к вычислени­ям» [4, с. 21]. В 1755 г. Эйлер вводит определение функции, имеющее чрезвычайно общий характер, «оно охватывает все способы, какими одно количе­ство может определяться с помощью других» [5, с. 38]. Отличительной чертой этого определения яв­ляется то, что оно выводит функцию за рамки ана­литичности и включает «все способы» задания фун­кции. Для современников это фактические означа­ло отождествление функции с образом геометричес­кой кривой. Но отождествление понятия функции и с геометрической кривой и с аналитическим выра­жением в конечном счете оказалось тормозом для дальнейшего развития понятия функции и не явля­лось методологически оправданным Ж.-Б. Фурье, занимаясь исследованиями по теплопроводности, встречал функции самой различной природы, в том числе и функции, имеющие конечное число разры­вов, т. е. функции, которые при непрерывном изме­нении аргумента совершают скачкообразные изме­нения [3, с. 45]. Такие функции невозможно опи­сать свободным движением руки.

Переломной в полемике о колеблющейся стру­не явилась работа Фурье «Аналитическая теория тепла» (1822 г.). Фурье показал кривую, которая может быть начертана произвольным движением руки или кривую, которая состоит из комбинаций различных дуг различных кривых, можно охватить единым аналитическим выражением —тригономет­рическим рядом. Открытие Фурье разрушило вся­кую связь между различными частями кривых. В этой же работе Фурье вводит чрезвычайно общее определение функции, которое он уже не связывает с аналитической представимостью. Предшествую­щая история развития понятия функции показала подвижность, изменчивость средств и способов представления функциональных зависимостей, а согласно Фурье, ограничить характер функций, зна­чит закрыть себе путь к изучению естественных явлений при помощи анализа. Отличительной чер­той определения Фурье является представление о функции как о произвольной зависимости между переменными величинами. Отличительной чертой определения Фурье является представление о фун­кции как о произвольной зависимости между пере­менными величинами, которые не обязательно под­чинены общему закону: «они могут следовать со­вершенно произвольно, и каждая из них задается так, как если бы она была единственной величиной» [6, с. 430].

Отличительной чертой этого определения явля­ется представление о функции как о произвольной зависимости между переменными величинами. Если начальные этапы становления понятия функции свя­зывались со способом задания функциональных за­висимостей, то здесь понятие вводится в форме дес­криптивного определения, т. е. объект вводится без его предъявления, сводится к абстракции. У нас еще нет средств, чтобы его построить, и нет, и нет уве­ренности в том, что он существует. Вместе с тем, это определение открывает новые направления и тенденции развития содержания этого понятия, по­зволяет выйти за рамки наличной практики мате­матического и естественнонаучного познания. В этом определении выражается одна из основных характеристик, свойственных математическим объектам. Это проявляется в том, что развитие по­нятия идет от преобразования под воздействием противостоящих фактов и попытки их ассимилиро­вать, до активного включения субъекта в процесс этих преобразования, к теоретическому моделиро­ванию возможного опыта.

Введение общего понятия функции, выход за пре­делы традиционных дл классического анализа осмыс­ления математических объектов заставил математи­ков обратить внимание на логическое оформление понятий анализа. Это определение открывало про­стор для развития понятия функции, но, вместе с тем поставило перед математикой и целый ряд проблем, повлекших за собой уточнение содержания понятия функции и других понятий анализа. К началу XIX в. математический анализ оказался в странной ситуа­ции: его успехи превзошли самые смелые ожидания и в то же время он был лишен логического фунда­мента, не было уверенности в правильности выкла­док. Математики поняли, что многие определения понятий страдают расплывчатостью, в математичес­ких рассуждениях и доказательствах немало проблем. Нельзя сказать, что математики XVII—XVIII вв. не обращали внимание на корректность математичес­ких выкладок. Проблеме обоснования математичес­кого анализа на протяжении XVII—XVIII вв. волно­вала математиков и они предпринимали неоднократ­ные попытки в этом направлении, которые вместе с тем не могли увенчаться успехом. Понятийная сис­тема не может быть логически обоснована раньше, чем она достигнет определенной степени зрелости. До открытия Фурье понятие функции и аналитичес­кого выражения казались совпадающими. Эйлер и его

Л.М. Григорьева

современники, понимая функцию как аналитическое выражение, имели достаточно оснований считать ее аналитической функцией. Различие между этими по­нятиями было установлено Вейерштрассом в поня­тии «аналитическая функция». Само понятие анали­тической функции не могло быть точно определено в виду неразработанности в XVIII в. теории функ­ций действительного переменного. Эйлер ошибочно считал, что разложение функции в тригонометричес­кий ряд доставляет для не единое аналитическое вы­ражение, в то время как она может быть «смешан­ной», т. е. представляться на разных отрезках разны­ми формулами. В XVIII в. казалось невозможным, чтобы два аналитических выражения, совпадая на ча­сти отрезка, не совпадали на всем его протяжении.

Неясность и неопределенность в отношении та­ких основополагающих понятий анализа как функ­ция, производная, непрерывная функция даже в на­чале XIX в. порождали заблуждения в доказатель­ствах, казалось, что непрерывная функция при всех значениях аргумента функция является всюду диф­ференцируемой. Но в 1872 г. Вейерштрасс предста­вил пример непрерывной функции, непрерывной, но не дифференцированной ни при одном значении аргумента. Такая функция недоступна интуиции, в то время как Эйлер и другие его современники, ис­ходя из интуитивных представлений, пытались стро­ить доказательства чисто логическим путем.

Введение общего понятия функции постепенно привело к осознанию того, что математические объекты не имеют независимого существования вне рамок математического языка. Они доступны для исследования только через язык математики и опе-

Понятие функции: к проблеме существования
объектов математической теории


рирования с математическими объектами это опе­рирование со знаками, эти объекты представляющи­ми. Знаки говорят о том, как их можно употреблять в соответствии с заданными правилами,, без опоры на интуицию, диктуемую математической практи­кой. Математическое рассуждение не только допол­няет интуицию и подтверждает ее, но и в некото­рых случаях превосходит ее. Ясное осознание не­обходимости отказа от представления об основных математических объектах как об абстракциях от реально существующих предметов явилось одним из самых важных завоеваний методологии матема­тики.

Литература

  1. Александров, А.Д. Общий взгляд на матема­тику. Математика, ее содержание, методы и значе­ние / А.Д. Александров. — М. : Изд-во АН СССР, 1956. —Т. 1, —С. 5—78.

  2. Лузин, H.H. Функция / H.H. Лузин . Собр. соч. — М. : Изд-во АН СССР, 1959. — Т. 3. — С. 319—341.

  3. Медведев, Ф.А. Очерки истории теории функ­ций действительного переменного. / Ф.А. Медве­дев. — М. : Наука, 1975. — 248 с.

  4. Паплаускас, А.Б. Тригонометрические ряды от Эйлера до Лебега / А.Б. Паплаускас. - М. : Наука, 1966, —276 с.

  5. Эйлер, Л. Дифференциальное исчисление. / Л. Эйлер; пер. М.Я. Выгодского, — М.; Л. ■ Гостех-теориздат, 1949. — 580 с.

  6. Fourier, G. The analytic theory of heat / G. Fou­rier. — N.-J. : Dover, 1955, —466 p. with ill.

ББК ЮЗ

О.А. Зарубина


^ ПРИНЦИП ПЕРСОНАЛЬНОСТИ В МОРАЛИ И ПРАВЕ: ВСТРЕЧА СОЛОВЬЕВА С КАНТОМ

Прежде чем говорить о принципе персонально-сти в праве, необходимо определиться с соотноше­нием права и морали. Согласно В. Соловьеву, име­ются две противоположные позиции в решении дан­ной диллемы: позиция Л. Толстого, радикальным образом поставившего под вопрос положительное право и связанные с ним принудительные санкции по отношению к лицам, нарушающих права своих сограждан. Руководствуясь лозунгом «непротивле­ния злу насилием», Толстой, рассуждает с точки зре­ния радикальной христианской этики. Любая фор­ма применения насилия - в том числе, против тво­рящих зло — противоречит требованию христиан­ской любви. Поэтому тем, кто творит зло, следует отвечать мирным «словесным вразумлением»1.

Этой позиции, отрицающей право во имя мора­ли, Соловьев противопоставляет крепнущее в XIX веке представление о положительном праве как сис­теме, функционирующей по своим собственным за­конам и в своих основаниях независимой от морали. Теоретиком четкого разграничения областей права и морали можно назвать Бориса Чичерина, основопо­ложника либеральной школы права в России.

В полемике с толстовским отрицанием любого применения насилия и вместе с ним — принуди­тельных санкций для осуществления правовых норм, Соловьев стремиться показать, что необходи­мость установить определенные, гарантированные государственной властью правовые отношения меж­ду членами общества обуславливаются именно тре­бованиями морали. Таким образом, русским фило­софом подчеркивается необходимость гармонично­го сосуществования действующего положительно­го права с нормами морали, в особенности — с кон­цепцией социальной справедливости и человечес­кого достоинства. Подобно Толстому, Соловьев ис­ходит в своей моральной философии из христианс­кой заповеди любви к ближнему, однако стремится «возвести христианскую веру на новую ступень ра­зумного сознания»2.

Однако эту разумную и современную форму хри­стианской морали можно усмотреть и в нравствен­ной философии И. Канта. Основной принцип этой философии — категорический императив - пред­ставляет собой чисто формальный принцип разума, но обогащенный содержательными аспектами. Это, как нам видится, принцип персональное™, соглас­но которому каждый человек должен относится «к человечеству», как в его собственном лице, «так и в лице всякого другого, не только как к средству, но всегда в то же время и как к цели»3. Данная форму­лировка нуждается в пояснении, поскольку под це­лями обычно понимается то, что подлежит осуще­ствлению. Целям, подлежащим осуществлению, Кант противопоставляет понятие «самосущей цели» или «цели в себе». Что есть «самосущая цель» ста­новится понятным при обсуждении примеров, ко­торые Кант анализирует с помощью принципа пер­сональное™, а именно там, где речь идет о право­вой обязанности сдержать обещание, данное дру­гому или о вопросе, обязаны ли мы способствовать благополучию другого.

Тот, кто дает обещание, заранее зная, что не со­бирается его сдержать, относится к другому как к средству — «ведь тот, кем я хочу, путем такого обе­щания, воспользоваться для своих целей, никак не может согласиться с моим способом обращения с ним и, следовательно, содержать в самом себе цель этого действия»4. Относиться к разумным суще­ствам как к целям означает, таким образом, что цель, преследуемая мною во взаимодействии с ними, дол­жна признаваться ими самими.

Другой нюанс кантовского понимания «самосу­щей цели» проявляется в его ответе на вопрос, обя­зан ли я способствовать счастью и благополучию другого. Согласно его ответу, «я признаю другого как «самосущую цель», и отношусь к нему как к «самосущей цели» только тогда, когда преследуе­мые им цели становятся моими»5

В свете сказанного, важно отметить, что Соло­вьев развивает свою теорию естественного права в рамках социальной этики, в которой речь идет не о принципах ориентации индивидуальных поступков, а о масштабах оценки общественных институтов. Свобода и равенство членов общества, которые дол­жны быть гарантированы в форме правовых отно­шений, образуют строго определенную грань «об­щественного идеала», который можно выразить в краткой форме с помощью кантовской идеи «цар­ства целей» — «царства», в котором разумные су­щества признают друг друга в их самоценности, по возможности, помогая друг другу в достижении поставленных целей. «Взаимное уважение, прояв­ляемое здесь людьми, связано в значительной мере с тем, что они следуют нравственному закону, кото­рый сами и установили»6.

В рамках моральной философии Канта такое идеальное общество было только фиктивной моде­лью, с помощью которой отдельный человек мог решить, является ли морально допустимым образ его действия или выражающие его максимы. Поэто­му, обсуждая «царство целей» в своей моральной

O.A. Зарубина

философии, Кант ограничивается сферой индиви­дуальной этики.

Для Соловьева, напротив, эта модель становит­ся масштабом для критической оценки историчес­ки конкретных общественных отношений, где со­циальная справедливость является только одним ас­пектом обозначенного идеала, соответствуя одному из положений принципа персональности, именно запрету использовать другого в качестве простого средства для достижения собственных целей. Об­щественное устройство, при котором каждый инди­вид признает другого как позитивную «самосущую ценность», способствуя осуществлению его инте­ресов и целей, обозначается Соловьевым как соци­альная утопия, и потому не нуждается в детальном рассмотрении в контексте анализа его понимания права и социальной справедливости. Гораздо важ­нее для русского философа показать, что естествен­ное право, действует не на догосударственной сту­пени развития общества, как в теориях Локка, Гоб-бса, Руссо, а представляет собой основополагаю­щую формальную структуру положительного пра­вопорядка.

Таким образом, каркас концепции естественно­го права Соловьева, выражен в формуле: «Право есть свобода, обусловленная равенством»7. Из чего вы­текают отношения взаимного признания субъектов, которые сталкиваются друге другом, стремясь реа­лизовать свободу своего действия.

Согласно Соловьеву, существенная особенность правовых предписаний заключается в том, что сле­дование им может быть осуществлено также про­тив воли тех, к кому они обращены. В этом осуще­ствлении заключается задача государства, которое Соловьев обозначает как «правомерное»: посред­ством угрозы применения силы в случае правона­рушения, такое государство контролирует исключи­тельно внешний способ действия, но не убеждения отдельных лиц, скрывающиеся за следованием этим правовым нормам. «С правовой точки зрения от­дельный человек имеет право преследовать свои конкретные, в том числе предосудительные с точки зрения морали, цели до тех пор, пока они не задева­ют права других»8.

Государство является для Соловьева не чем иным, как гарантом соблюдения правового поряд­ка, цель которого заключается в том, чтобы добить­ся «общей пользы» в смысле согласования интере­сов или сфер действия отдельных граждан и обще­ственных групп.

Такая трактовка государства и социальной спра­ведливости основана на концепции естественного права, в которой «право является лишь тогда пра­вом, когда мое свободное действие встречается с таким же свободным действием «другого». Здесь, то есть по отношению к этому другому, моя свобо­да, которая выражала первоначально только мою силу, утверждается как мое право, то есть как нечто

^ Принцип персональности в морали и праве: встреча Соловьева с Кантом

должное, или обязательное «для другого». Обяза­тельное потому, что если свобода в равной степени присуща каждому лицу как таковому, то, отрицая свободу «в другом», я теряю объективное основа­ние своей собственной свободы»9.

Данное определение права Соловьевым демон­стрирует близость правовому принципу Канта, вы­раженному в дефиниции: «Прав любой поступок, который или согласно максиме которого свобода произвола каждого совместима со свободой каждо­го в соответствии со всеобщим законом. Таким об­разом, если мой поступок совместим со свободой каждого, сообразно со всеобщим законом, то тот кто препятствует мне в этом, неправ»10.

При этом концепции обоих мыслителей обнару­живают два существенных отличия:

  1. Хотя у Канта, как и у русского философа, речь идет об определении принципов естественного права, это последнее означает для него некий ап­риорно содержащийся в разуме — масштаб для оценки и критики того или иного положительного правопорядка. Для раннего Соловьева естествен­ное право, обобщенное в формуле «свобода, обус­ловленная равенством», образует лишь формаль­ную структуру положительного права. Только воп­реки собственной интенции Соловьева оно приоб­ретает затем нормативное измерение, что позво­ляет вывести из него определенные основополага­ющие права. Кант, напротив, эксплицитно показы­вает, что существует только одно прирожденное и неотъемлемое право человека, вытекающее из ус­тановленного философом априорного принципа права.

  2. Также и конститутивные для правовых норм принудительные санкции по-разному трактуются каждым из мыслителей: короткой и четкой аргумен­тации Канта противостоит развернутое, исходящее из нравственных оснований обоснование принуж­дения и легитимного применения силы в соловьев-ском «Оправдании добра». Для Канта каждое нару­шение права означает помеху легитимного осуще­ствления свободы согласно всеобщему закону. Тот, кто противопоставляет этому неправомерному ис­пользованию свободы принуждение, устраняет по­меху легитимного осуществления свободы и пото­му не совершает несправедливости по отношению к нарушителю прав. Таким образом, юридические принудительные санкции аналитически связывают­ся для Канта с функциональным определением пра­вовых норм как ограждающих от нарушений сво­боды действия отдельного лица, которая, согласно всеобщему закону, может существовать только вме­сте со свободой всех других.

Ранний Соловьев мог перенять подобное леги­тимное применение насилия или угрозы его приме­нения для защиты претерпевших несправедливость из традиционного права, изначально не предлагая для него дальнейшего обоснования. Влиятельное толстовское учение о непротивлении злу насилием побуждает его, однако в «Оправдании добра» дать эксплицитное обоснование принудительных санк­ций, руководствующееся внеправовой, моральной точкой зрения.
Примечания

^ 1 Толстой, Л.Н. Письмо студенту о праве // Л.Н. Тол­стой. Полное собрание сочинений в 90 т. — М., 1936. — Т. 38, —С. 52—61.

2 Соловьев, B.C. История и будущность теократии //B.C. Соловьев. Собрание сочинений / под ред. СМ. Соловьева, Э.Л. Радлова. — М. — Т. 4. — С. 243.

3 Кант, И. Основоположение к метафизике нравов // И. Кант. Сочинения, —М., 1997.— Т. 3. — С. 169. 1 Там же. С. 171. 5 Там же. С. 172. <• Там же. С. 167.

7 Соловьев, B.C. Критика отвлеченных начал //B.C. Соловьев. Соч. в пятнадцати томах. М. — Т. 3. — С. 145.

8 Там же. С. 146. "Там же. С. 144.

10 Кант, И. Метафизика нравов // И. Кант. Основы ме­тафизики нравственности. Критика практического разу­ма. Метафизика нравов. — СПб., 1995. — С. 285.

ББКЮ217-+Ю717 + Ю66 Ф.А. Кашапов,

О.В. Терентьев, В.Э. Цейсслер
^ ЗДОРОВЬЕ КАК ЦЕННОСТЬ: КУЛЬТУРА И БИОЭТИКА

Проблема здоровья человека является одной из самых сложных и актуальных. Философия с пол­ным правом относит её к тем современным пробле­мам, которые приятно называть глобальными. Од­ной из важных задач, которые призваны решать науки о человеке является разработка проблемы здо­ровья как фундаментального права и особой ценно­сти современной цивилизации. Необходимо отме­тить не только глобальный, но и региональный аспект проблемы, реализуемый в национальных проектах. Так, 2005 г. президент Российской Феде­рации обозначил основные направления развития страны на ближайшую перспективу приоритетные национальные проекты, в том числе в области здра­воохранения. В частности, признан приоритетным национальный проект «Здоровье». Проблема цен­ности здоровья является не только животрепещу­щей проблемой современности, но это одна из веч­ных проблем философии, центром которой являет­ся поиск путей к сбалансированному существова­ния, включая гармонию души и тела. Всё это об­уславливает необходимость теоретического и мето­дологического осмысления темы здоровья. Актуаль­ным является развертывание научных исследований не только на медико-биологическом или психоло­гическом, но и на философском уровне. В тоже вре­мя эффективное решение проблемы здоровья воз­можно только на основе междисциплинарного под­хода, разрабатываемого в рамках философии.

Здоровье в системе мировоззренческих ценнос­тей является важнейшим ориентиром личной жиз­ни человека, так как выступает условием реализа­ции его творческого потенциала. В рамках филосо­фии осознается необходимость исследования субъективных и объективных факторов, детермини­рующих здоровье человека с целью определить наи­более общие закономерности формирования и со­хранения здоровья. Соотношение субъективного и объективного, духовного и телесного, физического и метафизического в жизни и смерти человека со­ставляет «нерв» всех философских размышлений, включая размышления о здоровье. Имплицитно определенная концепция здоровья присутствует в народной мудрости: в здоровом теле — здоровый дух. Настало время выработать философскую кон­цепцию здоровья, которая отражала бы связь меж­ду обыденным опытом, научными медико-биологи­ческими знаниями и мировоззренческими ценнос­тями.

Цель изучения проблем здоровья в рамках фи­лософии не сводится к повышению здоровья тела или здоровья духа, а включает в себя заботу о повы­шении гуманитарной культуры человека. Внедрение гуманитарных ценностей в систему укрепления ду­ховного здоровья является прерогативой философ­ского подхода. От духовного состояния зависит фор­мирование ответственного отношения к своему здо­ровью. Духовное здоровье является необходимым условием для самореализации и в тоже время чув­ство реализованного потенциала определяет уровень физического здоровья. Духовное здоровье выража­ет состояние субъективного благополучия, в кото­ром отражена позитивная эмоциональная и когни­тивная, самооценка своей жизни. Понятие «духов­ное здоровье» связано не только с благополучием (физическим, психическим и социальным), но и субъективизацией здоровья. Здоровье индивида из­меряется уровнем благополучия социальной струк­туры общества. В тоже время здоровье — это «Бла­го» «полученное» собственными усилиями, трудом. Субъективизация здоровья означает возрастающую зависимость здоровья от духовного состояния.

Человек во все большей мере становится субъек­том собственного здоровья, от воли человека зави­сит то, какие он будет создавать и как будет исполь­зовать техники продуцирования здоровья. Филосо­фия здоровья исходит из методологической установ­ки о комплексном характере здоровья, учитывает социальные и личностные аспекты формирования потребности в здоровье. Если социальное здоровье индивида определяется уровнем его благополучия в той или иной социальной системе, то индивиду­альное здоровье определяется способностью само­стоятельно контролировать и нести ответственность за свое здоровье,

Философия — это не только наука, но и стиль жизни; это искусство («техне») жизни и выживания. В животном мире выживание связано с адаптацией. Человек выживает в мире не столько через адапта­цию, сколько через преобразование мира, через со­здание таких моделей мира в которых необходимо присутствует его связь с сущим. Только связь с су­щим делает человека адаптивным и здоровым.

Естественно, возникает вопрос «как выжить?» не только для того, чтобы ответить на вопрос как «жить долго?»,.но.и для того, чтобы реализовать совой творческий потенциал. Как нам представля­ется, вопрос о том «как жить?» не только медицин­ский, по и философский. В этом плане он имеет ко­личественное и качественное измерение.

И. Кант отмечал, что философия в конечном ито­ге нужна для того, чтобы ответить на вопрос: «Как жить, чтобы жить долго и при этом не болеть?». В данном тезисе подчеркивается количественный ас­пект, «долгота» жизни, а здоровье определяется че­рез отсутствие болезни. Однако, проблема здоровья имеет качественный аспект. Качество жизни связа­но с ценностным отношением к здоровью, когда оно позволяет человеку быть свободным и творческим, то есть быть условием реализации его творческого потенциала.

Социально-философский анализ проблемы цен­ности здоровья является актуальна для современ­ной науки. Острота звучания проблемы определя­ется рядом обстоятельств.

Во-первых, для России характерно ухудшение демографических показателей, которое проявляет­ся в депопуляции, в падении рождаемости, в росте смертности. Все это говорит о том, что жизнь чело­века и его здоровье обесценено до предела.

Во-вторых, ситуация хронического стресса, свя­зана с социальными, экологическими, информаци­онными проблемами, негативно отражается на бла­гополучии отдельного индивида.

В-третьих, изменение духовных ценностей в обществе приводит к переосмыслению меры ответ­ственности человека за свое здоровье.

В-четвертых, биотехнологическая революция в медицине, «медикализация» здоровья ставит воп­рос о связи здоровья человека с его природой и ду­ховными ценностями. Угроза, исходящая от биоме­дицинских технологий, связана с разрушением на субстратном уровне связи социального и биологи­ческого в человеке, с нарушением его биосоциаль­ной целостности. Все это обостряет вопрос о цен­ностном отношении к здоровью, о том каким будет здоровье людей в «постчеловеческом будущем» (Ф. Фукуяма).

И так, современная ситуация требует нового цен­ностного отношения к здоровью, необходима пере­оценка мировоззренческих ценностей с учетом той ведущей роли, которую начинает занимать пробле­ма здоровья в бытийных основаниях личной жизни человека.

Тема здоровья активно исследуется учеными естественных наук, врачами и философами. Фило­софия ставит вопрос о здоровье специфическим образом. Философия, как вид знания о сущем, со­ответственно ставит вопрос о самом существенном в здоровье. Дано не мало научных определений здо­ровья, в которых оно характеризуется не только как природная но и как социальная категория. Большин­ство определений понятия «здоровья» носит фило­софский характер, так как указывает на то состоя­ние человека, при котором он способен творчески раскрыть свою сущность в социально-приемлемой созидательной форме. Более девятнадцати столетий назад важную мысль о значении философии в исце­лении самого себя, особенно в борьбе с «душевны­ми недугами» высказал римский философ и писа­тель Цицерон (106—43 годы до н. э,), который от­мечал, что наука об исцелении души, есть филосо­фия, но помощь её приходит не извне, мы сами дол­жны пустить в дело все силы и средства, чтобы ис­целить себя самим.

Возникают методологически значимые вопросы о том, чем отличается философская постановка воп­роса от психологической и медицинской. Не явля­ется ли псевдопроблемой сама постановка такого вопроса? Не достаточно ли «ведомственного» под­хода, реализуемого в рамках медицины или психо­логии? Так, в последние годы в нашей стране фор­мируется новое направление — психология здоро­вья, которая претендует на синтез психологии и ва-леологии.

Главная задача психологии здоровья является «улучшение уже вполне здорового человека». По­путной задачей является сохранение, укрепление и целостное развитие духовной, психической, соци­альной и соматической составляющих здоровья. М.Ф. Секач пишет: «Психология здоровья — это на­ука о психологических причинах здоровья, о мето­дах и средствах его сохранения, укрепления и раз­вития» [2, с. 3].

Психология здоровья существует, но основания как синтез психологии и валеологии еще являются проблемой, так как статус валеологии во многом не определен и декларативен.

Тема здоровья, при всей паталогоцентристской ориентации, все более становится предметом обсуж­дения в самой медицине. Однако, медицина «видит» преимущественно проблемы болезни и способы их лечения. Проблемы болезни еще не стали пробле­мой здоровья. Проблемы болезни имеют прямое отношение к здоровью, но не исчерпывают всех его аспектов. Необходимость философского подхода отстаивает Ю.М. Хрусталев: «Только философия способна постигнуть эту проблему и выработать общую теорию здоровья» [3, с. 5].

Это связано с тем, что для построения интеграль­ной теории здоровья необходимы единые научно-мировозренчиские взгляды на мир в целом и сущ­ность человека, его природные и духовные начала, определяющие творческий характер жизнедеятель­ности. В общественном сознании получает признание новая философско-методологическая тема, пред­ложенная Ю.М. Хрусталевым для всесторонней про­работки, которая связана с целостным изучением че­ловека в целях создания общей интегральной теории здоровья. От понимания целостности природы чело­века зависит и отношение к его здоровью, а также социально-медицинская методика оздоровительных мероприятий. Приходится констатировать, что пси­хологические, антропологические, медицинские, эзо­терические концепции о человеке пока еще не скла­дываются в единую теоретическую систему. На этом фоне весьма проблематично создать целостную тео­рию здоровья. Но такие теории создаются и их мож­но назвать виртуальными проектами. В частности, валеологический проект общей теории здоровья че-

Ф.А. Кашапов,

О.В. Терентьев, В.Э. Цейсслер

ловека выстраивается без «общей» философии, то есть без глубоких философских оснований. По край­ней мере здесь можно поставить вопрос, а можно ли создать интегральную теорию здоровья без интег­рального научно-мировозренческого взгляда на мир, на сущность человека.

Таким образом, существуют разные подходы к проблеме здоровья— психологические, медико-биологичесике, валеологические, эзотерические, ре­лигиозные. Однако задача создания интегральной концепции здоровья еще не получила своего пози­тивного решения.

Поэтому мы считаем, что философия имеет пра­во на постановку вопроса о сущности здоровья, на создание интегральной концепции здоровья. В свя­зи с экологическим кризисом и перспективной кос­мической экспансии человека этот вопрос неизбеж­но трансформируется из чисто медицинского в гло­бальный вопрос о качестве природы человека, о его онтологической сущности, о биосоциальном суб­страте его жизнедеятельности.

Актуальным в биоэтике становится вопрос о «ко­личестве» и о «качестве» здоровья. В связи с появле­нием биомедицинских технологий, особенно тех, которые претендуют на радикальное изменение при­роды самого человека, происходит переоценка цен­ностей в философии и морали. Отсюда необходи-мость в «сущностном» определении здоровья.

В науке все более осознается необходимость уг­лубления категориального исследования системы «человек — мир» (П.В. Алексеев) с учетом того творческого начала в человеке, которое основано на здоровье и является существенно необходимым ус­ловием социальной и личной жизни.

Научно-технический прогресс становится все более ориентированным на человека и, в частности, на его здоровье, которое начинает занимать стабиль­но высокое место в шкале ценностей индивида. Бла­годаря появлению биоэтики, которая понимается не только как философия современной медицины, но как практическая философия, как система знаний о границах манипулирования жизнью и смертью че­ловека. Сталкиваясь с проблемой манипулирования жизнью и смертью человека, медицина не может не исходить их того, что такое здоровье и нездоровье, что такое норма и патология, что такое качество жизни.

Современный человек начинает воспринимать жизнь и смерть, здоровье и болезнь несколько ина­че, а именно как то, что может быть подвергнуто манипуляции и контролю. Теперь само здоровье, жизнь и смерть не являются чем-то предзаданными и определяемыми генотипом или социальной сре­дой, но являются тем, что может поддерживаться и даже улучшаться благодаря соответствующим тех­никам продуцирования здоровья.

Таким образом, две причины порождают воз­можность медикализации здоровья — это техноло­гии и манипулирование. Медицинская практика все­гда опиралась на те или иные техники и технологии продуцирования здоровья, профилактики, диагнос­тики и лечения болезней. Технологии определяют объективные возможности медицины, с которыми необходимо считаться. В тоже время технологии влияют на субъективные возможности медицины, которые концентрируются в манипулятивных воз­можностях детерминации границ и самой допусти­мости манипулирования жизнью и смертью, здоро­вьем и болезнью.

Диалектику взаимосвязи «технологии» и «мани­пуляции» в медицине можно выразить так: манипу­лирование здоровьем и болезнью выявляет сущ­ность технологии и с другой сторонь! здоровье на­чинает выступать как объект технологического ма­нипулирования, благодаря чему человек расширяет пространство своей свободы. Так происходит каче­ственное изменение самой медицины, ее подходов к жизни и смерти, здоровью и болезни. Это каче­ство фиксируется понятием «технологическое ма­нипулирования».

Под термином «медикализация здоровья» пони­мается всевозрастающая зависимость здоровья от медицины. Медицина принимает тем самым учас­тие в формировании ценностного и оценивающего отношения к здоровью. Тенденция такова, что со­временная биомедицина неуклонно расширяет тех­нологические возможности манипулирования в виде контроля и вмешательства в естественные процес­сы жизнедеятельности человека, поддержания здо­ровья и лечения болезни. Биотехнологическая ре­волюция качественно изменяет сферу возможнос­тей медицины. Естественно возникают вопросы о границах возможностей медицины, о границах ма­нипулирования здоровьем, например, в профессио­нальных или спортивных целях. Вопрос о границах имеет не только медико-биологическое, но и фило­софское, гуманистическое значение. Гуманизм — это система воззрений, в которой человек воспри­нимается как высшая ценность и критерий оценки сфер его бытия. Антигуманными могут быть лю­бые попытки использования биомедицинских тех­нологий направленных против человека. К числу фундаментальных ценностей гуманизм относит здо­ровье и спорт. В спорте представлена игровая мо­дель соревновательных ситуаций.

Гуманистическая ценность спорта заключается в том, что здесь скрыты большие возможности для позитивного воздействия на здоровье человека,, на его духовный мир, на его волю и моральные прин­ципы. Однако в спорте заложены возможности не только для самоутверждения личности, но и для проявления жестокости, физического насилия, ко­торое сопровождается девальвацией нравственных ценностей. На примере спорта можно показать не­которые обостренные проблемы здоровья челове­ка. В этом плане спорт «опережает» и предвосхи­щает проблемы, которые в последствии возникают как проблемы здоровья. В позитивном плане спортивная активность, как прообраз здорового об­раза жизни, выполняет не только рекреационную функцию, но все больше проявляется как средство совершенствования качества жизни, как форма твор­чества. Следует предположить, что дальнейшее раз­витие здоровья, как образа жизни и как формы твор­чества, а также как «спорта для себя», успешная реализация социокультурной и ценностной функции в области социальной жизни невозможно без выра­ботки интегрированной философско-аксиологичес-кой и медико-биологической концепции здоровья.

В негативном плане спортивная активность, по­скольку занятия спортом по своей природе невоз­можно без соперничества, без «борьбы»,, без ориен­тации на «победу любой ценой», как говорят мно­гие факты, связана с жестокостью и коммерциали­зацией в ущерб здоровью. Спортивные соревнова­ния став частью бизнеса принимают характер тех­нического и химического соперничества. В спорте все чаще решающее значение имеет фармакологи­ческий и биологический допинг. Возникают вопро­сы о том, в какой мере человек может рисковать сво­им здоровьем, какой должна быть «цена» победы. Здесь также проявляется смысловая разница терми­нов: «быть» победителем и «иметь» победу. В пер­вом случае человек стремится преодолеть границы собственных способностей и границы определяе­мые внешними условиями. Сущность победы — стремление к совершенству и превосходству. Одна­ко можно решить проблему победы и «иметь» по­беду исходя из принципа «нечестной игры», «успе­ха любой ценой». «Иметь» победу может означать, что она куплена, что она достигнута неспортивны­ми методами. В этом случае спорту отказано в са­моценности, а здоровье выступает как средство для достижения внешних целей. Медикализация здоро­вья отражает в себе процессы дегуманизации спорта, связанные с фармокологическим соперничеством.

Медикализация здоровья — это современные от­ношения к здоровью и болезни, в котором отраже­ны социальные биотехнологические изменения в медицине и культуре. Медикализация ■— это спо­собность медицины контролировать здоровье и бо­лезнь, жизнь и смерть, и формировать новые отно­шения к здоровью. Медикализация связана в опре­деленном смысле с технологизацией здоровья, что делает здоровье в некоторых случаях неестествен­ным и обостряет вопрос о различении подлинного здоровья, от неподлинного, неестественного, то есть псевдоздоровья. Медикализация здоровья может носить злокачественный характер, когда здоровье перестает быть самоценным, когда формируется узко биомедицинское отношение к здоровью.

Медикализация здоровья в заостренной форме ставит вопрос о ценностном отношении к здоровью. Анализ аксиологических проблем здоровья челове­ка связан с необходимостью критики этического нигилизма и технократического типа мышления с целью сделать гуманизм социальной реальностью. Медикализация включает в себя технологическое и фармакологическое манипулирование здоровьем. Философия как воплощение человеческой мудрос­ти ставит под вопрос технологические подходы к здоровью, так как техника сама по себе не может наделить нашу жизнь смыслом. Только философия может открыть смысл и ценность здоровья, раскры­вая смысл жизни. Техника энергично проникает в медицину и культуру, влияет на процесс медикали-зации культуры и здоровья. Широкое распростра­нение получает технократическое сознание. Соглас­но технократическому взгляду, определяющим в любом виде человеческой деятельности является его результативность. Вопрос о средствах достижения целей — вопрос вторичный.

Технократическому мышлению в медицине и в осмыслении здоровья как ценности противостоит биоэтическое мышление и ориентация на гуманис­тические идеалы. Односторонняя медикализация культуры и здоровья приводит к изменению образа самого общества. Техника стала подменять культу­ру, как информация стала подменять знания. Такая подмена является симптомом бездуховности, при­знаком девальвации духовно-нравственных ценно­стей и в итоге торжеством технократического со­знания. Отсюда, одним из главных признаков тех­нократического мышления является абстрагирова­ние от социального смысла в оценке здоровья, спорта, медицины. Альтернативой технократичес­кому подходу в медицине и в оценке здоровья явля­ется биоэтическое мышление, которое преодолева­ет рациональную аргументацию «закрытого» типа. В биоэтике как новом мышлении и новой идеоло­гии медицины, рациональная аргументация всегда этически опосредована и тем самым «открыта» для гуманизма, для воплощения принципа «мера всех вещей» в социальной реальности.

Медикализация культуры, достижения биомеди­цины выявили тенденцию к фетишизированию фак­торов научного знания и недооценке ценностно-мировоззренческих элементов а составе духовной культуры. Неограниченные возможности биомеди­цины приводят к чрезмерной универсализации ее значения для жизни человека и развития общества. Достижения биомедицины начинают рассматри­ваться как вполне достаточные средства для реше­ния всех социальных проблем, связанных с челове­ческим существованием.

Технократическое мышление — это специфичес­кое мироведение, основными чертами которого яв­ляются примат средств над целью, частной цели над общим смыслом, техники над человеком, психотех­ники над душой, символа над бытием. Философия технократического мышления—это господство рас­судка, которому чужды разум и мудрость. Для тех-

^ Ф.А. Кашапов,
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16



Скачать файл (5795.3 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации