Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Вестник Южно-Уральского государственного университета 2007 №24 (96). Серия Социально-гуманитарные науки Выпуск 9 - файл 1.doc


Вестник Южно-Уральского государственного университета 2007 №24 (96). Серия Социально-гуманитарные науки Выпуск 9
скачать (5795.3 kb.)

Доступные файлы (1):

1.doc5796kb.06.12.2011 14:56скачать

1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   16

^ ПОЛИТИЧЕСКИЙ ДИСКУРС ПО ВОПРОСУ О КОЛИЧЕСТВЕ ЗАКЛЮЧЕННЫХ В СТАЛИНСКОЙ ИСПРАВИТЕЛЬНО-ТРУДОВОЙ СИСТЕМЕ

В современной литературе споры о численнос­ти заключенных в сталинских лагерях давно пере­кочевали из области статистики в сферу политики. Не затухающий дискурс по этому поводу включает широкий диапазон оценок, не всегда подкреплен­ных убедительными фактами и аргументами, в под­боре которых легко угадываются плохо скрытые политические интересы субъектов.

Почти все публикации, затрагивающие вопрос о количестве репрессированных в те годы, можно от­нести к двум доминирующим направлениям. В пер­вое из них входят работы, обличающие режим, на­зывающие многомиллионные цифры осужденных в лагерях и тюрьмах Советской России с 1919 по 1956 гг. Во втором направление представлены ра­боты исследователей пытающихся на основе архи­вных данных найти истинное количество заключен­ных указанного периода.

Публицисты и писатели в своих работах указы­вают количество заключенных в Советской России, измеряющееся миллионами человек. При этом раз­ные авторы называют цифру от 6 до 20 миллионов заключенных1.

Представители некоторых западных школ, оше­ломлённые невиданным размахом сталинских реп­рессий, нередко публиковали надуманные цифры, выдавая их за достоверные. Так, в 1945 году А. Бар-мин утверждал, что в концентрационных лагерях СССР находится 12 миллионов человек2.

Так же большую цифру в 11 миллионов осуж­денных назвал в своей работе «Архипелаг ГУЛАГ» А.И. Солженицын. Для оправдания своих вычисле­ний авторы прибегают к подсчетам по категориям осужденных. Как правило, они выделяют три кате­гории. К первой самой массовой категории отно­сят граждан - выходцев из городской среды, кото­рых осудили по политическим статьям. Арест этой категории производился органами государственной безопасности (ВЧК—ОГПУ—НКВД—МГБ) и при­говор выносился этими же органами. По предвари­тельным оценкам, за период с 1918 по 1956 г. в эту категорию попадает от 5 до 5,5 миллионов человек. Другая массовая категория репрессированных по политическим мотивам - крестьяне, административ­но высланные с места жительства в ходе кампании по борьбе с кулачеством. Всего за 1930—1933 гг. по разным оценкам вынужденно покинули родные де­ревни отЗ до 4,5 миллионов человек. Меньшая часть из них была арестована и приговорена к расстрелу или к заключению в лагерь. Около 2 миллионов ста­ли «спецпоселенцами» в необжитых районах Евро­пейского Севера, Урала, Сибири и Казахстана. Ос­тальных лишили имущества и расселили в преде­лах своих же областей, кроме того, значительная часть «кулаков» бежала от репрессий в большие го­рода и на индустриальные стройки. Именно эта часть обычно не учитывается в числе репрессиро­ванных. Третья массовая категория жертв полити­ческих репрессий — народы, целиком депортиро­ванные с мест традиционного расселения в Сибирь, Среднюю Азию и Казахстан. Наиболее массовыми эти административные депортации были во время войны в 1941—1945 гг. Одних выселяли превентив­но, как потенциальных пособников врага (корейцы, немцы, греки, венгры, итальянцы, румыны), других обвиняли в сотрудничестве с немцами во время ок­купации (крымские татары, калмыки, народы Кав­каза). Общее число высланных и мобилизованных в «трудовую армию» составляло около 2,5 милли­онов человек.

Другие данные дают ученые-архивисты В.А. Пронько, А.И. Какурин, В.Н. Земсков3. Циф­ры, представленные ими, не превышают 3—5 мил­лионов осужденных в указанный период. Каждый из них в своих доказательствах ссылается на мате­риал, хранящийся в Государственном Архиве Рос­сийской Федерации (ГАРФ). Примерно тех же оце­нок придерживается и В.П, Матревич, утверждая в своих исследованиях, что в пенитенциарной систе­ме СССР было около 4,5 миллионов человек. В этих условиях выглядит оправданной попытка устано­вить на базе архивных материалов количество осуж­денных, находящихся в исправительно-трудовой системе Южного Урала и экстраполировать мест­ные результаты на всю страну.

Исходной точкой отсчета для исследования мо­жет стать 1919 год, когда опасности гражданской войны отодвинулись на второй план и встала задача мирного строительства. Именно в этот период по всей стране разворачивается компания по замене статуса спецконтингента концентрационных лаге­рей с военнопленных на врагов мирного времени. Так, в приказе № 88 Челябинского губернского ко­митета по трудовой повинности от 12.11.1920 г. по­является определение врагов трудового народа, ко­торых необходимо заключать в лагеря4.

Еще 17 мая 1919 года, в Кодексе законов России появляется уточнение к 3-й статье с формулиров­кой, кого именно следует интернировать как врагов: чиновников старого режима, «социальных парази-

Политический дискурс по вопросу о количестве заключенных в сталинской исправительно-трудовой системе

тов», сутенеров и проституток. Здесь же говорится, что «во всех губернских городах должны быть от­крыты лагеря принудительных работ, рассчитанные не менее чем на 300 человек каждый»5. Но местная власть идет дальше, пытаясь сделать подобное в каждом уездном городе. В докладе Челябинского гу-бисполкома того времени говорится о создании цен­трального губернского лагеря на 1000 человек6.

И в этом губернская власть получает поддержку из центра. Центральный карательный отдел (ЦЕКО) переводят в систему НКВД, а перед ВЧК ставят за­дачу организовать лагеря принудительного труда в губерниях, которых в стране на тот момент было 977. Соответственно сразу же в стране возникло 97 гу­бернских лагерей принудительных работ, в каждом из которых содержалось около 1000 человек. Только в этих губернских лагерях было 97 000 осужденных, и лагеря эти былине единственными. В то время на­считывают пять типов лагерей:

  1. лагеря специального назначения;

  2. концентрационные лагеря общего типа;

  3. лагеря принудительных работ;

  4. лагеря для военнопленных;

  5. пересылочные лагеря или уездные.

Однако, как подчеркивает «Мемориал», в архи­вных документах НКВД термины «лагерь принуди­тельного труда» и «концентрационный лагерь» ча­сто используются как синонимы. Встречается даже наименование «лагерь концентрационных работ». И этот факт вносит определенные погрешности при подсчетах.

Унификация концентрационных учреждений шла полным ходом, хотя некоторые места заключе­ния все еще оставались в ведении Наркомата юсти­ции, ВЧК и местных комитетов. Задача значитель­но облегчалась тем, что Дзержинский возглавлял одновременно НКВД и ВЧК.

Организация, находящаяся в ведении НКВД, ВЧК (которая имела, впрочем, дополнительно свою

собственную сеть) и ЦЕКО, просуществовала — под разными названиями — до 1922 года. Чаще всего ее именовали как Главное управление принудительных работ (ГУПР). В 1920 году в лагерях ГУПРа насчи­тывалось примерно 25 тысяч заключенных, и еще 48 тысяч — в учреждениях ЦЕКО.

В январе 1921 года статистические показатели во многом оставались прежними: на сей раз — с учетом военнопленных (24 тысячи) в ГУПРе око­ло 51 тысячи заключенных, в ЦЕКО — 55 тысяч. К концу года в 84 лагерях этих организаций содер­жалось 41 тысяча и 73 тысячи человек соответ­ственно8.

На 1922 год в Советской России функциониро­вало 330 учреждений с численностью заключенных в 85 531 человек9. Все представленные цифры взя­ты из архивного материала.

Как видно, из цифр, статистические данные рас­ходятся на десятки тысяч человек в местах лише­ния свободы. И эти цифры очень трудно сопоста­вить. Намного проще выяснить численность спец-контенгента в одной губернии.

На начало 1920 г. в Челябинской губернии, как и во многих других, стала развиваться своя лагерная система, которая во многом тогда была независи­мой от ВЧК и НКВД, поскольку в известных архи­вных документах нет сведений о подчиненности этим органам вновь возникшей системы. А система лагерей принудительного труда имела в то время вид, представленный в схеме.

В представленной схеме следует отметить один любопытный момент. В пяти уездных городах от царского режима остались тюрьмы, которые были переданы в ведение местных ЧК. Так, в ведение ЧК была передана Верхнеуральская, Челябинская, Тро­ицкая, Курганская тюрьмы. По данным Челябинс­кого ГУИНа на 1920 г. в вышеуказанных тюрьмах содержалось 11 000 заключенных10. Местная газета «Советская правда» в 1920 г. писала об этом, опери-





руя другими цифрами. «В Челябинской губернии имеется четыре тюрьмы, переименованные сейчас в исправительные дома: в Челябинске с 1097 зак­люченными; в Троицке со 151 заключенным; в Кур­гане с 315 заключенными; в Верхнеуральске со 100 заключенными»12. Итого в тюрьмах Челябинской губернии содержалось .1663 заключенных по линии ВЧК.

А в системе принудительных работ находилось людей гораздо больше. В самом Челябинске в Цен­тральном лагере содержалось 1000 человек, а в уез­дных отделениях были организованы свои лагеря от 130 до 300 человек с меньшими сроками заклю­чения, либо вообще без таковых. Так, в Курганском лагере на 12.10.1920 г. было 19 осужденных без ли­шения свободы13. Они свободно перемещались по городу и выполняли при лагере административную работу. В целом же, в уездных лагерях Челябинско­го губисполкома содержалось (в зависимости от периода отчетности) от 520 до 1200 заключенных. Их использовали на работах при уездных отделе­ниях, на заготовке дров или на добыче угля. При этом необходимо сказать и об отдельной трудовой роте, которая состояла из 5 взводов — взвода спе­циалистов по направлениям работ, взвода чернора­бочих (мобилизованных кулаков), взвода арестован­ных административных работников (сотрудники местного аппарата отбывающие срок) и двух взво­дов военнопленных (заключенных во время граж­данской войны)14.

В целом отдельная рота имела численность до 300 человек и выше. Архивы содержат данные о том, что военнопленных в Челябинске было 300 человек, а в уездном Кургане пленных русских — 2834 человека15. Однако постепенно количество во­еннопленных сокращалось. За квартал с января по апрель 1921 г. их численность уменьшилась на 600 человек.

Анализ архивных источников показывает, что средняя численность осужденных в лагерях Челя­бинского губисполкома была в диапазоне от 2000 до 2500 человек. А с учетом осужденных в тюрь­мах эта цифра увеличивалась еще на 1600 человек и могла в 1921 г. равняться 4000 человек. Необходи­мо отметить, что половина этого спецконтенгента в сводках ВЧК и НКВД не учитывалась, так как нахо­дилась в ведении местных властей.

Архивные данные не дают четких цифр. Но на основе расчетных данных можно утверждать, что количество осужденных в местах лишения свобо­ды менялось достаточно плавно. Отмечались года, когда осужденных было гораздо меньше, чем в пред­шествующие годы, а по применяемым мерам про­грессирующей динамики не наблюдалось.


Если предположить, что доля заключенных в дру­гих губерниях была примерно такой же, то к середи­не 1927 года общее число заключенных в СССР дол­жно было составлять примерно 200 тысяч человек", что, по-видимому, соответствует действительности.

В последующие годы лагерная система усовер­шенствовалась и обросла на региональном уровне «Принудкустами». Эти кусты стали прообразом ГУЛАГовских ИТЛ, которые появились уже после Великой Отечественной воины. Среди лагерей были такие гиганты, как Бакальский ИТЛ; Челябинский ИТЛ; Кузнецкий ИТЛ'8. В них заключенных было гораздо больше, чем в соседних территориях. Толь­ко в Челябинских ИТЛ (по географической принад­лежности) на 1948 г. было более 56000 человек без учета отдельных командировок и вспомогательных лагерей. Но были еще и тюрьмы МВД и МГБ, от­дельные ИТК подчиненные другим ведомствам, трудпоселки и поселения, где так же находились не свободные граждане Советского Союза. На основа­нии документов на конец 50 гг. XX века можно го­ворить о 100 000 заключенных, отбывающих срок в Челябинской области.

A.C. Смыкалин в своей работе исследуя испра­вительно-трудовую систему пришел к выводу, что точной цифры назвать не возможно из-за отсут­ствия единой статистической базы в ГУЛАГе. По отдельным категориям в его работе представлены данные, указывающие на сотни тысяч заключен­ных в тюрьмы19.

Политический дискурс по вопросу о количестве заключенных
в сталинской исправительно-трудовой системе


Система лагерей ГУЛАГа по сути осталась пре­жней не смотря на факт передачи всех лагерей в 1934 г в ведение ГУЛАГа НКВД СССР. Единая система должна была контрольные цифры привести в соот­ветствие с отчетами. Но по отчетам различных нар­коматов разница достигала 150 ООО человек на год отчета. Так в докладной 1954 г. на имя Хрущева20 написано об осуждении 799 455 осужденных к выс­шей мере вместо 642 980 в отчете и 2 634 397 при­говоренных к заключению вместо 2 369 220 так же по отчету. Разница видна без вычислений.

Кроме того, необходимо учитывать, что в при­веденные цифры попало изрядное количество уго­ловников. Дело в том, что на одной из хранящихся в архиве справок, на основании которых, как пра­вило, авторы строят свои доказательства, имеется карандашная помета: «Всего осужденных за 1921-1938 гг. - 2 944 879 чел., из них 30 % (1062 тыс.) -уголовники»21. Обычно многие исследователи дан­ную категорию не включают в статистику заклю­ченных сталинского периода. Это тоже в свою оче­редь приводит к статистическим расхождениям.

В известной степени оценить цифру прошедших через ГУЛАГ позволяет следующая записка22: «6 ав­густа 1955 г. Начальнику ГУЛАГа МВД СССР ге­нерал-майору Егорову СЕ. Всего в подразделениях ГУЛАГа хранится 11 миллионов единиц архивных материалов, из них 9,5 миллионов составляют лич­ные дела заключенных. Начальник секретариата ГУЛАГа МВД СССР Майор Подымов».

Напрашивается вывод, что одна часть авторов в своих доказательствах учитывает всех заключенных, а вторая (для соблюдения исторической справедли­вости) учитывает только отдельные категории зак­люченных. Зачастую, в учет не берутся осужденные по уголовным статьям, а так же те, кто числились за другими наркоматами и учреждениями. А это озна­чает, что дискурс по предмету количества заключен­ных в сталинских лагерях и статьях их осуждения остается открытым.

Примечания

1 Шатуновская, О.Г. Фальсификация / О.Г. Шатуновс-кая // Аргументы и факты. - 1990. — № 22.

2 Barmine, A. Qne who survived. N.-Y. — 1945. — P 325. '■

5 Земсков, B.H. Политические репрессии в СССР (1917—1990 гг.).

4 ОГАЧО. Ф. Р-1380. Оп. 1.Д. ПО. Л. 373.

5 Декрет ЦИК об организации лагерей принудитель­ного труда // Сборник декретов 1919 г. — М., 1920. — С. 80.

й4. ОГАЧО.Ф. Р-1380. On. 1. Д. ПО. Л. 373. ' Менделеев, Д.К. К познанию России / Д.К. Менде­леев. — Буэнос-Айрес, 1952.— С. 136—138.

  1. Котек, Ж. Век лагерей / Ж. Котек, П. Ругуло. — М., 2003. —С. 115.

  2. ЦГАОР. Ф.4042 // Уголовно-исправительное Росси-ис —М., 2003. —С. 80.

10 125 лет Челябинскому ГУИНу. — Челябинск, 2000. " ОГАЧО. Ф. Р-1380. On. 1. Д. 110. Л. 373.

12 Газета « Советская правда» от 24 ноября 1920 года.

13 ОГАЧО. Ф. Р-1380. Оп. 1.Д. 110, Л. 373.

14 Там же.

15 Там же.

" ГАРФ. Ф.9401. On. 1. Д. 4157. Л. 201—205; По­пов, В.П. Государственный террор в советской России. 1923—1953 гг.: источники и их интерпретация / В.П. Попов // Отечественные архивы. — 1992. — №2.— С. 28.

" Котек Ж. Ругуло П. Цит. соч.

18 ГАРФ. Ф.9401. Оп.1. Д.4157 Л.201—205; Попов, В.П. Государственный террор в советской России. 1923— 1953 гг.: источники и их интерпретация / В.П. Попов // Отечественные архивы. - 1992. — № 2. — С. 28.

" Смыкалин, A.C. Колонии и тюрьмы Советской Рос­сии. - Екатеринбург, 1997.-С. 177-192.

20 Дугин А. Сталинизм: легенды и факты / А. Дугин /
/ Слово. - 1990. - № 7. - С. 26.


21 ГАРФ. Ф.9401. Оп.1. Д.4157. Л.201—205; В.П.
Попов. Государственный террор в советской России.
1923—1953 гг.: источники и их интерпретация//Отече-
ственные архивы. - 1992. — № 2. — С. 28.


22 Там же.

ббк Ф01

Ю.А. Лукина


^ СУЩНОСТЬ ПОЛИТИЧЕСКОГО ВРЕМЕНИ

Время политическое стало разрабатываться на­много позже, чем социальное, однако, так как оно затрагивает политическую жизнь общества, втор­гаясь тем самым в сферу времени социального, мож­но сделать вывод о том, что политическое время может считаться подвидом социального времени.

Социальное время (иначе говоря, время челове­ческого бытия) — это коллективно воспринимаю­щееся время, некая универсалия культуры, которая составляет ритм и скорость протекания событий за некоторый период существования индивида или группы.

Таким образом, время политическое выступает неким иным качеством времени, взаимодействую­щим с политической сферой жизни общества.

Для того чтобы не допустить неточности и раз­ночтения в трактовке понятия политического вре­мени, необходимо рассмотреть трансформацию со­ответствующего понятия со сменой эпох, а также взгляды различных ученых на данную категорию, и синтезировать их, получив в результате общее определение политического времени.

Изучение категории времени в политике ведет­ся отечественными учеными-политологами с нача­ла 90-х годов прошлого века. Эти исследования были тесно связаны с общим процессом становле­ния отечественной политической науки. Кроме того, кризисная политическая обстановка в нашей стра­не в обозначенный период обусловила особый ин­терес ученых к темам модернизации, реформиро­вания политических институтов, которые несомнен­но тесно связаны с пониманием времени в полити­ке. Смена политического режима в процессе «пере­стройки», кризисы власти 1991 и 1993 годов заста­вили задуматься ученых-теоретиков не только о модели переустройства российского общества и государства, но и о вопросах преемственности вла­сти и властных институтов, о закономерностях трансформации и смены их во времени. Так, появи­лась теория политического транзита, которая в кон­це 90-х годов стала разрабатываться А.Ю. Мельви-лем и рядом других исследователей, объясняющая процессы трансформации политических режимов, перехода от авторитарных и тоталитарных полити­ческих режимов к демократическим1.

В 1992 году вышла статья доктора философс­ких наук, профессора С.С. Андреева «Политичес­кое время и политическое пространство», в кото­рой раскрывается понятие политического времени, история трансформации понимания политического времени и обосновывается важность и необходи­мость детального его изучения. Однако идеи С.С. Андреева находятся в русле советского подхода к историческому и социальному процессу, в частно­сти, он говорит о социальном прогрессе как о про­цессе смены формаций. И если С.С. Андреев сумел вырваться из системы марксистской идеологии, на­зывая Высшим Идеалом, к которому идет полити­ческой прогресс, идеалы демократии, то подход к изучению проблем времени остается советским.

По мнению С.С. Андреева, политические отно­шения существуют в пределах конкретного, посто­янно изменяющегося, пространства. Эти простран­ственные изменения не происходят в один момент, они всегда разделены временными промежутками, отражающими последовательность развития поли­тических процессов. Таким образом, политические отношения существуют не только в пространстве, но и во времени. Главными атрибутами политичес­кого времени являются длительность и последова­тельность, которые определяют соответственно ус­тойчивость и направление изменчивости политичес­ких отношений и процессов.

С.С. Андреев говорит и об объективности вре­мени, о его независимости от сознания человека. Че­ловек оказывается беспомощным перед временем вообще и временем политическим в частности, он не может задержать, растянуть момент настоящего, не может изменить события прошедшие и заглянуть в будущее.

Еще одним главным свойством политического времени С.С. Андреев называет одновременную его непрерывность и дискретность. По его мнению, не­прерывность времени складывается из конечных от­резков, отличающихся друг от друга качественным содержанием, структурой, внутренними свойства­ми. Дискретные отрезки, составляющие линию по­литического времени, представляют собой как раз ряд единиц политического времени, отражающих поступательное движение к Высшему Идеалу. И если единицей социального времени является фор­мация, то единицей времени политического — тип политических отношений на данном отрезке.

Таким образом, политическое время это не толь­ко фактор, упорядочивающий последовательность процессов и определяющий их длительность, но и определяющий длительность политических отноше­ний, обеспечивающих политический прогресс.

С.С. Андреев разделяет абсолютное и относи­тельное политическое время. Абсолютным являет­ся время, которое определяет поступательное дви­жение к прогрессу в каждой отдельной стране, а от­носительное время представляет собой соотноше­ние конкретного абсолютного и абсолютного вре­мени человечества. Причем, абсолютным временем человечества являются политические отношения стран, которые идут впереди остальных, проклады­вая путь Высшему Идеалу, остальные же являются носителями прошедшего времени или даже давноп­рошедшего.

Наличие формаций, как составляющих полити­ческого времени, С.С. Андреев не подвергает сомне­нию, напротив, говорит об объективности их суще­ствования и нацеленности на Высший Идеал, под которым он понимает либеральные идеалы «Сво­боды—Равенства—Справедливости»2.

В последующие годы подход к проблемам вре­мени изменился.

Так, по мнению, Сергея Семенова, политичес­кое время является составной частью времени со­циального, но, в то же время, это и особая разно­видность социального времени. По его мнению, политическое время тесно связано с политичес­кой жизнью, что, к сожалению, не всегда учиты­вается современной политической наукой, в рам­ках которой политическое время зачастую отож­дествляется с временем историческим. Собствен­но, главной функцией политического времени яв­ляется упорядочение и организация политической жизни социально дифференцированного общества и поэтому оно не может не иметь многослойную структуру. Политическое время является атрибу­том согласованного группового политического действия средних и больших групп, поэтому оно не столько устремлено в прошлое, сколько сосре­доточено на настоящем и обращено в будущее, таким образом, политическое время относится к измерению количественных характеристик поли­тической деятельности в прошлом, настоящем и будущем3.

Говоря о свойствах политического времени нельзя не упомянуть идею А.Б. Венгерова об обра­тимости политического времени, которую он назы­вает «самым странным свойством»4. Речь здесь идет, конечно, не о возврате каких-либо политических событий, ситуаций и свойств, а, скорее всего, о воз­вращении к каким-либо их аспектам, проведении аналогий, связанных с прошлым.

Полемизируя с А.Б. Венгеровым, С. Семенов говорит об еще более «странном» свойстве полити­ческого времени - о его неравномерности, связан­ной с многослойностью его структуры. Для разных социальных групп, общественных институтов и от­дельных индивидов время течет в разном темпе, поэтому, накладываясь, получается сложная карти­на общего политического времени. Кроме того, по­литическое время способно ускоряться, или напро­тив, сжиматься, замедляя свой ход.

Еще одним свойством политического времени С. Семенов называет мифологичность, которая, по его мнению, выступает скорее как свойство коллек­тивного сознания, нежели как свойство политичес­кого времени, которое, прежде всего, в кризисные моменты выстраивает сложные конструкты в созна­нии людей, связанные часто с идеализацией прошло­го, и также способно кардинально изменять пове­дение людей.

Еще одним исследователем политического вре­мени и новой отрасли политической науки — хро-нополитики, был A.C. Панарин.

A.C. Панарин отождествлял политическое вре­мя с социальным, подразумевая под ним течение исторического процесса, политическое и социаль­но-экономическое развитие цивилизации. Кроме того, A.C. Панарин разграничил политическое вре­мя «восточного» и «западного» типа — цикличес­кое и линейное. В отличие от С.С. Андреева, A.C. Панарин не считает политическое время абсо­лютно объективным явлением, не зависящим от воли и сознания отдельных людей, по его мнению, на течение политического времени оказывает влия­ние конкретное общество или направление разви­тия цивилизации, множество социально-экономи­ческих факторов5.

М.В. Ильин также один из первых в постсоветс­кой России поднял вопрос о соотношении полити­ки и времени, о сущности времени политического. Кроме того, именно в журнале «Политические, ис­следования», главным редактором которого был тог­да М.В. Ильин, в 1999 году была открыта рубрика «Пространство и время политики», в рамках кото­рой была предпринята первая серьезная попытка обобщить весь накопленный опыт по хронополити-ческой проблематике.

Политическое время, по мнению М.В. Ильина, выполняет множество функций. Среди них — офор­мление, институционализация политических дей­ствий и процессов, связывание воедино всей палит­ры политический событий, действий, процессов и акторов. Кроме того, политическое время является одновременно еще и одним из важнейших ресурсов власти. Исходя из этого, М.В. Ильин делает вывод о том, что недостаток политического времени грозит политике разложением, распадом.

Но помимо такого обобщенного взгляда на по­литическое время, М.В. Ильин предлагает трактов­ку политического времени с позиций современной политической науки. Категория политического вре­мени охватывает практически все разделы и направ­ления политической науки, практически невозмож­но найти такую проблему политологии, которая не требовала бы рассмотрения ее в динамике, «во вре­мени»6.

М.В. Ильин также раскрывает одно из свойств политического времени, упомянутых выше - нерав­номерность. По его мнению, феномен времени, рас­крывается плотнее, если посмотреть на него сквозь призму эволюции. Именно на вершине эволюции время становится максимально плотным и много­слойным, что дает возможность наиболее эффектив­но рассматривать прошедшие времена, обладающие соответственно меньшей плотностью.

M.B. Ильин выделяет три диапазона времени, которые человек воспринимает одновременно. Это равномерное реальное время (Повседневность), многовекторное время истории (История) и время взаимосвязи эволюционных состояний (Хронос или Развитие). При этом каждый из этих диапазонов наделен своей логикой, размерностью, которые при первом приближении сложно друг с другом сопос­тавить. Кроме того, серьезную проблему представ­ляет переход от одного диапазона в другой, ведь, например, ход исторического времени может не со­впадать с течением времени физического.

Время воспринимается по-разному и обладает разными свойствами, если мы следим за события­ми в реальном, настоящем времени, иначе - если вспоминаются и осмысливаются явления и события прошедшие, иначе-если проводится анализ накоп­ленного потенциала и осуществляется прогноз на будущее. Наложение масштабных исторических событий на «мелкие», повседневные некорректно. Для первых необходим иной уровень обобщения, более масштабный, первые же, соединяясь, пред­ставляют собой некие «кванты» на линии темпо­ральное™, которые в свою очередь, при еще боль­шем отдалении, становятся еще менее различимы и на первый план выдвигаются еще более обобщен­ные тенденции политического развития. Таким об­разом, шкала темпоральное™, которую предлагает М.В. Ильин, оказывается разделенной не отдельны­ми событиями, а переходами от одних качествен­ных состояний к другим. Такой диапазон темпораль­ное™ в политическом контексте М.В. Ильин назы­вает собственно хронополитическим.

Таким образом, М.В. Ильин не только говорит о многослойности времени, но и выделяет эти слои — Повседневность, История и Хронос (Развитие).

Итак, можно сказать, что отечественные ученые-политологи рассматривают категорию политическо­го времени с двух сторон. С одной стороны, часть исследователей подчеркивают близость и родство политического времени с социальным (С.С. Андре­ев, A.C. Панарин, С. Семенов), а с другой стороны, часть исследователей (в их числе М.В. Ильин) рас­сматривает политическое время как родственное времени'историческому.

Очевидно', что категория политического време­ни, несмотря на то, что начала разрабатываться в России сравнительно недавно, уверенно вошла в отечественный политологический дискурс.

Анализ взглядов отечественных ученых-полито­логов на категорию политического времени раскры­вает картину диаметрально противоположных взгля­дов наших ученых на некоторые характеристики и свойства политического времени. Например, среди свойств политического времени одновременно вы­деляется объективность (С.С. Андреев) и субъектив­ность (A.C. Панарин), необратимость (С.С. Андре­ев) и обратимость (А.Б. Венгеров), что дает возмож­ность разделить понимание времени с субъектив­ной и объективной позиций.

В объективном смысле политическое время представляет собой особый вид социального вре­мени, организующий политическую сферу жизни общества. Основными характеристиками его выс­тупают объективность, длительность, последова­тельность, необратимость, многослойность, нерав­номерность.

В субъективном смысле политическое время -это сложная система восприятия политической-дей­ствительности, при которой в сознании выстраива­ется сложный конструкт, синтезирующий в себе события и явления не только настоящего и прошед­шего, но и вероятные их последствия в будущем. Поскольку этот конструкт существует только в со­знании (отдельных людей или общества в целом), можно говорить и об абсолютной субъективности политического времени, о его обратимости и мифо­логичное™ (как об этом и говорил А.Б. Венгеров).

Таким образом, политическое время как вид и составная часть времени социального обладает все­ми его чертами и свойствами. Так, оно обладает дли­тельностью, события и явления протекают в опре­деленном порядке (последовательность). Кроме того, из-за большого количества субъектов полити­ки (индивиды, политические институты, политичес­кие партии, государство, группы давления и пр.) воз­никают множественные сложные связи и взаимоот­ношения между ними. Система таких взаимоотно­шения чрезвычайно сложна, потому что многие со­бытия, происходящие между субъектами, наклады­ваются друг на друга на «ленте» времени, однако если учесть, что события и связи существуют не сразу между всеми участниками политического про­цесса, то политический процесс можно представить в виде многослойной конструкции развивающейся во времени. Многослойность политического време­ни является одной из наиболее важных его черт, рас­крывающих сложность организации политическо­го времени и его объемность. О сложности полити­ческого времени говорит также и его неравномер­ность. Во время революционных событий, когда происходит резкий скачек в развитии общества, по­литическое время сжимается, и те явления, для пос­ледовательного протекания которых нужны были годы, протекают в кратчайшие сроки, С другой сто­роны, во времена застоя политическое время растя­гивается, а порой даже и замирает, тогда в обще­стве не происходит никаких существенных измене­ний, развития (как, впрочем, и регресса).
Примечания

1 Чихарев, И.А. Хронополитические исследования: опыт синтеза / И. А. Чихарев // Полис. — 2003. — № 6. — С. 51.

2 Андреев, С.С. Политическое время и политическое пространство / С.С. Андреев // Социально-политический журнал. — 1993. —№6. — С. 29

3 Семенов, СИ. Хронополитические аспекты кризи­сов культуры / СИ. Семенов // Общественные науки и современность. — 1993. — № 4. — С. 153—154.

4 Венгеров, А.Б. Политическое пространство и поли­тическое время (Опыт структурирования понятий) / А.Б.

Венгеров // Общественные науки и современность. — 1992. — №6.— С. 61.

5 Панарин, A.C. Философия политики / A.C. Пана-рин. — М. ■ Новая шк., 1996. — С. 75—77

6 Ильин, М.В. Феномен политического времени / М.В. Ильин // Полис. — 2005: — № 3. — С 5,

УДК 94(4) н.В. Медведева
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   16



Скачать файл (5795.3 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации