Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Реферат - Период Гэнроку - файл 1.doc


Реферат - Период Гэнроку
скачать (104 kb.)

Доступные файлы (1):

1.doc104kb.16.11.2011 15:00скачать

содержание

1.doc

Министерство образования Российской Федерации

Уральский государственный университет им. М. Горького


Исторический факультет


Реферат на тему:
«Период Гэнроку»








Реферат:

студента III курса, гр. 303

Гнатив В. О.


Преподаватель:
ассистент
Лоевский Д. О.


Екатеринбург 2006


Введение 2

1. Возрождение китайских знаний в Японии. 4

2. Кварталы развлечений 6

3. Театр в период Гэнроку. 8

4. Литература в период Гэнроку. 13

Заключение. 14

^ СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ 15




Введение



Гэнроку — название очень короткой эпохи, с 1688 по 1703 гг., но так же именуется культурная фаза, достигающая вершины при смене веков. К этому вре­мени экономические изменения вывели третье сословие на действительно значимые позиции, которые утрачивало сословие воинов. Самураи продолжали сохранять достоинство, сознание социального превосходства, но боль­шая часть денег принадлежала третьему сословию. Под третьим сословием в данном случае следует понимать тёнин, горожан. Разница в отно­шении властей к сельским жителям и горожанам ясно видна из деспотических указов, адресованных крестьянству, и мягких деклараций, которыми бакуфу пыталось наставить торговый люд на путь умеренности. «Горожанам и слугам не следует носить шелк». «Горожанам не следует носить суконные мантии». «Горожанам не следует жить в излишней роскоши». «Горожанам не следует устраивать рас­точительных развлечений». Но именно все это горожане и предпочитали де­лать, и никакие указы сегуна не могли заставить их отказаться от удовольствий, которые они получали за свои деньги. Время от времени какой-нибудь слишком хвастливый купец или ростовщик возмущал бакуфу настолько, что его имуще­ство конфисковывали, и бывали периоды, когда чиновники сегуна следовали букве закона и арестовывали богато одетого лавочника. Но привычка к роско­ши слишком глубоко укоренилась, чтобы ее выкорчевать, и горожане, когда внешние ее проявления запрещались, просто тратили деньги на менее очевид­ные, но даже более дорогие вещи. Так, молодой человек мог расхаживать по городу в мантии скромного вида, но ее подкладка была из роскошной материи, или его сестра была одета как служанка, но ее белье было сшито из великолеп­ного и самого дорогого шелка. В современной одежде японцев до сих пор заметны следы этой вынужденной скромности, которая, следует добавить, под­держивалась старинной традицией сдержанности.

Сдержанность, однако, не была символом Гэнроку для общества Эдо и Осака, не находившегося под влиянием строгих военных канонов. В этот период, как и всегда в японской истории, простота и строгость борются, и обычно тщетно, со склонностью к легкомыслию и экстравагантности. Нельзя сказать, что даже правящие классы постоянно были образцами простоты. При всех своих добродетельных протестах именно они лихорадочно тратили золото и серебро и проложили путь, которым с удовольствием следовали горожане. Именно их деньги впоследствии купцы тратили на свои наряды и развлечения, и эти деньги создали новую аристокра­тию. Нет более ошибочного утверждения, чем то, что народное искусство Гэнроку и последующих периодов было искусством вульгарного и невежественного класса. Такое мнение является результатом естественной реакции на прежнюю увлеченность эстампами и декоративным фарфором европейских коллекционеров, часть которых ныне склонна рассматривать эти вещи лишь как пролетарс­кий хлам, не стоящий внимания знатока. Однако такой высокомерный взгляд, конечно, ошибочен. От статуй Тэмпё до рисунков Асикага японское искусство в основном «пахнет Китаем». Аромат не всегда был непременно нежеланным, и это правда, что временами он ослабевал, тем не менее пластические формы искусства (и раз уж на то пошло, искусство в целом) редко избегали китайского влияния главным образом потому, что были занятием узкого социального слоя, фундаментом знаний которого был Китай. Но в эпоху Гэнроку творческий по­рыв распространился шире, стал менее стеснен условностями, возможно, стал более энергичным, чем у предшествующих поколений, и определенно являлся наиболее истинным выражением национального духа.


^

1. Возрождение китайских знаний в Японии.


Хотя буддизм, некогда колыбель науки в Японии, теперь пришел в упадок, наблюдается энергичное возрождение китайских знаний, особенно в философс­кой сфере, что на Дальнем Востоке обычно означает сферу политической и социальной этики. С наступлением мира, последовавшим за столетиями войн, японские мыслители обратили внимание на вопросы управления, стремясь от­крыть верные принципы для правителей и подданных. Большинство из этих философов были настолько проникнуты феодальной идеологией, что не смогли близко подойти к решению таких важных проблем, но они сделали все, что могли, для развития связной и точной доктрины морали, которая возобладала в умах наиболее серьезных членов военной касты и оказала значительное воздей­ствие на нормы поведения всех классов общества. Эти философские течения сильно повлияли на позднейшие политические тенденции и поэтому заслужива­ют обсуждения, но в данный момент нам необходимо упомянуть только те, что формировали нравы Гэнроку, периода, представляющего культуру ранней Эдо. Ин­теллектуальные течения, о которых идет речь, вполне могут быть описаны как возврат к конфуцианству. Они включали многие элементы, которых Конфуций не признал бы, и среди учителей различных школ существовали значительные разногласия во взглядах, если не сказать — злой антагонизм, но в целом они развивают концеп­цию личной и общественной морали, основанную на долге верности и долге службы. Они различаются между собой в определении добродетели, но едины в провозглашении того, что главной заботой человека является не его личное благосостояние, а благосостояние группы, к которой он принадлежит. Не следу­ет предполагать, что этот культ был способен исправить нестойкость человеческой природы, и понятно, что, оставляя нерешенным вопрос, в чем же заключаются истинные интересы общества, он лишь стремился способствовать молчаливому согласию с существующим порядком. В то же время, однако, он устанавливал образец дисциплинированного, неэгоистичного поведения. Это одобрялось тра­дицией, и философские доктрины вошли в жизнь общества. Их затверживали самураи, их цитировали в эдиктах и простым языком объясняли народу. Поэто­му в конце XVIII в. мы обнаруживаем популярное сочинение «Сингаку», или «Учение о душе», состоящее из несложных этических наставлений, основанное на философии Ван Янмина, но использующее также доктрины буддизма и даосиз­ма и ставящее выше всего добродетели повиновения и сыновнего почтения. В Эдо и Киото были школы «Сингаку», устраивались публичные лекции на ули­цах. Еще до этого выдающийся конфуцианец Каибара Эккэн (1630—1714), хотя он главным образом обращался к классу самураев, простым языком напи­сал великое множество трудов по образованию и морали, очень широко распро­странившихся; и даже пьесы великого драматурга Тикамацу (1653—1724) и романы Сайкаку (ум. 1693), восхищавшихся веселыми кварталами, проникнуты конфуцианскими представлениями. Поэтому вполне можно сказать, что этика китайских мудрецов, систематизированная и модифицированная японцами в соответствии со своим специфическим общественным устройством, к началу XVIII в. стала проникать во все классы Японии. Правящие слои, хотя бы лишь для того, чтобы оградиться от плебейских масс, установили для себя более жесткие идеалы, чем крестьяне и лавочники, но и поведение горожан руководствовалось, если оно вообще чем-то руководствовалось, во многом теми же самыми поняти­ями правильного и неправильного.

Городская жизнь с точки зрения если не евро­пейской действительности, то по крайней мере европейских норм выглядела чрезвычайно распущенной, хотя следует помнить, что число горожан было незна­чительным в сравнении с миллионами трудолюбивых крестьян, а также и то, что из книг и картин мы узнаем главным образом об их наиболее экстравагантных развлечениях. Более того, их мораль не основывалась на религиозном чувстве и не обуславливалась страхом божьей кары. Чувство персонального греха, порока давшее у человека Запада пуританские комплексы и доводившее его до крайно­стей в беспокойных исканиях и отчаянии, в японской мысли играет незначитель­ную роль. Японцев не очень занимали абстрактные идеи добра и зла, но они всегда были озабочены проблемами поведения, связанными с вопросами обязан­ностей человека не столько по отношению к себе, сколько к обществу, членом которого он является. Поэтому не удивительно, что наиболее влиятельные мора­листы того времени, особенно Ямага Соко и Огю (Буцу) Сорай, придержива­ются тех же авторитарных взглядов, какие Гоббс мог бы изложить в своем «Левиафане». В целом китайские и японские философы склонялись к убежде­нию, что человек от природы предрасположен к добру. Они соглашались, что он нуждается в руководстве, и придавали большое значение внешним приличиям, но порицали главным образом те действия, которые влекли за собой непосред­ственный вред обществу.
^

2. Кварталы развлечений


Из этих соображений и следует исходить, изучая жизнь Бренного Мира в Эдо, так как — сей прискорбный факт скрыть невозможно — его главными дей­ствующими лицами были куртизанка и актер, а статистами — презренная толпа сводников и сводниц, обитатели веселых кварталов. С первых дней Эдо место в его окрестностях под названием Есивара (Тростниковая Равнина) было любимым местом развлечений, где горожане собирались, чтобы посмотреть пред­ставления и танцы, а проститутки занимались своим ремеслом, пока все это не запретило бакуфу. В 1617 г. некий предприимчивый горожанин, получив от властей разрешение, начал дело вновь и преуспел, привлекая в квартал множе­ство граждан. Изменив иероглифы, он переименовал квартал в «Счастливые Поля», однако вскоре поля опустели из-за конкуренции в лице вошедших в моду женщин, прислуживающих в банях. Бани становятся злачными местами, где франтоватых клиентов, горожан и самураев низшего ранга, развлекали мно­гочисленные ярко наряженные девушки-банщицы. Одно из самых знаменитых заведений располагалось напротив особняка одного крупного даймё, и такая откровенная демонстрация незаконной проституции вынудила бакуфу в 1650 г. запретить девушек-банщиц. После больших пожаров 1657—1658 гг. Есивара перемещается в другой район, где собирались девушки-банщицы и все осталь­ные. К периоду Гэнроку этот квартал исключительно процветал, и говорят, в нем насчитывалось около двух тысяч куртизанок. Таким образом, появился отдельный город, со своими традициями, со своим языком. В этом мире вседозволенности и беспорядка все было упорядочено. Существовал формальный этикет в отношениях между хозяевами и клиентами. Сложилась строгая иерархия куртизанок, чьи ранги и названия всерьез соблюдались. Им прислуживали богато одетые служанки, к ним обращались с величайшим ува­жением и окружали изысканными церемониями. Время от времени они совер­шали выходы на публику, величаво шествуя по улицам квартала, живыми свиде­телями чего были тысячи зрителей со всего города. Кажется, делалось все, чтобы заставить покровителей почувствовать, что они пребывают среди людей, чьи эмоции благоразумны и деликатны. По существу это был, конечно, грязный бизнес, но ему, очевидно, была присуща эффектность и даже некоторая элегант­ность. Социальная сторона семейной жизни, вероятно, из-за подчиненного поло­жения женщин, была не развита, исключая формальные аспекты, и горожане были отстранены от общественной деятельности; поэтому, возможно, нет ничего неестественного в том, что они вынуждены были стекаться в места, где находили свет, краски и общество женщин в роскошном окружении. Как бы то ни было, кварталы развлечений были заметной чертой городской жизни не только в Эдо, но и в Киото, где был известный район Симабара, в Осака, который похвалялся своим Сим-мати, во множестве небольших городов и на наиболее важных станциях на главных дорогах. Многие из них были основаны значительно раньше, но именно в период Гэнроку, по словам автора XVIII в., «их красота днем была подобна раю, а ночью — дворцу Царя Драконов». Их благополучие поддерживали все виды индустрии развлечений — инструментальная музыка, пение, танцы, не говоря о жонглерстве и буффонаде, и их пестрая жизнь привлекала артистическую боге­му. Кварталы удовольствий предлагали художнику самые соблазнительные мо­дели — снующие толпы, краски костюмов, формы женщин, живущих за счет своей красоты; драматурги и прозаики могли найти там любые желанные им трагедии и комедии, а так как имена великих куртизанок и знаменитых повес, их покровителей, были известны всем сплетникам города, книги и картины, описывающие их приключения или любовные похождения, легко расходились.
^

3. Театр в период Гэнроку.


Театр привлекал многочисленных такого рода «покровителей», хотя часть его аудитории и состояла из жен и дочерей горожан. Насколько можно судить по количеству пьес, написанных в период Гэнроку или вскоре после него, театр в то время приобрел исключительную популярность. Многое из ранней истории кабуки, или народной драмы, неясно. Начало ей было положено в Киото и Осака, где она состояла из музыкальных и танцевальных представлений на открытых сценах с более или менее связным сюжетом. Часто встречались фарсовые сценки, названные кёгэн, или «безумные слова», и очевидно, что кабуки, происходя, подобно но, из саругаку, имеет с ним мало общего, так как отходит от строгих канонов и развивается в более реалистичном и интимном виде, чтобы удовлет­ворять вкусам аудитории, желавшей чего-то ясного и живого. Развитие кабуки тесно связано с формой метрической декламации, названной дзёрури по имени легендарного принца, чья жизнь была описана в одной ранней пьесе. Дзёрури существовали уже в период Муромати — сказания, читавшиеся нараспев в такт, как, например, старинные романы о воинах, подобные «Хэйкэ моногатари», а с появлением нового инструмента (трехструнный сямисэн) они приобретают бо­лее музыкальный характер и вскоре становятся весьма модными. Их популяр­ность еще больше возросла благодаря совершенствованию театра марионеток. Мастерство кукловодов достигло такой степени, что создавало удивительную драматическую иллюзию. На глазах зрителя маленькие персонажи, управляе­мые людьми в черных плащах и капюшонах, вышагивают столь важно и горде­ливо, как будто они действительно игрушки в руках судьбы. Оркестровое и вокальное сопровождение волнующе и значительно, хотя для западного уха та­кая музыка иногда мучительна. Поэтому понятно, почему марионетки имели такой успех и почему дзёрури становятся важным дополнением к спектаклям марионеток. Кукольные театры обязаны своему процветанию также распущен­ности актеров и актрис. Актрисы были запрещены эдиктом, а у актеров-маль­чиков не раз возникали сложности с властями из-за их порочных привычек, поэтому деревянные куклы были более безопасным персоналом для управляю­щих театрами. В период Гэнроку и марионетки и дзёрури получили в Эдо, так же как и в Киото и в Осака, громадную популярность. Большого успеха дос­тигла техника: куклы могли вращать глазами, морщить брови, шевелить пальца­ми; музыканты стремились к совершенству в песнях и музыкальном сопровож­дении, а литераторы уделяли много внимания созданию пьес для кукольных театров. Одним из наиболее прославленных среди них был «Дотомбори» в Осака. Главным образом именно для этого театра более тридцати лет работал величайший японский драматург 1 икамацу 1Мондзаэмон. Он писал, в частности, и для исполнителя дзёрури Такэмото Гидаю, самого знаменитого артиста своей эпохи, давшего свое имя стилю пения, до сих называемого гидаю и до сих пор употребляемого.

Удивительный факт — лучшие и наиболее известные из пьес написаны для кукольного театра, и это объясняет некоторые особенности их композиции и текста. Например, они содержат много речитатива, необходимого для дополнения жестов кукол, и их выразительность продиктована недостатками бессловесных, механических ис­полнителей. С тех пор как многие пьесы, написанные для марионеток, переде­лали для обычных подмостков, в сценических действиях заметны следы влияния марионеток. Эти факты всегда следует помнить при изучении японского театра и принимать во внимание, оценивая литературные достоинства пьес. Европейцев ра­зочаровывают тексты пьес, вызывающих у японцев восхищение, возможно, потому, что они ищут то, чего ожидали бы найти в европейской литературе. И не находят. Но достоинства пьес Тикамацу огромны. Они заполнены событиями такого рода, какие обожала его публика, в них искусно воплощен его необъятный запас знаний, и временами они изобилуют красноречием. Он был необычайно плодовит и многосто­ронен, о чем можно судить по заглавиям пьес, взятых наугад из собрания его трудов. «Кокусэнъя кассэн», приключения Коксинга, главаря пиратов; «Икудама Синдзго», история любви куртизанки О Сага и Кахэйдзи, сына купца, торгу­ющего фарфором, заканчивающаяся их самоубийством; «Нихон фурисодэ-хад-зимэ», любопытная пьеса, пересказывающая миф о Веке Богов и происхожде­нии поэзии и танцев и завершающаяся танцем божества Сусаноо, сражающего­ся с драконом; «Тай сёкукан», эпизоды из жизни двора эпохи Фудзивара, где фигурирует регент Каматари; и известная «Тюсингура», или «Сокровищница верных вассалов», темой которой является месть сорока семи верных ронин, современное той эпохе событие. Язык и структура этих пьес ясно показывают, что их автор испытывает влияние текстов театра но. «Книги» пьес Тикамацу содержат множество мест, которые, взятые отдельно, мог­ли бы быть выдержками из пьесы но, и в сценических указаниях при­меняется терминология но, однако это сходство лишь поверхностно, и даже когда пьесы кабуки исполь­зуют классические темы, они трак­туют их так напыщенно и много­словно, что для Дзэами это было бы невыносимо. Ради аффектации в кабуки не упускалось ни единой детали. Здесь не было ни сложной символики, ни страшных ма­сок, ни оттенков жестикуляции, но струилась потоками кровь, и актеры с восхи­тительной энергией декламировали, гримасничали и позировали. Публика Эдо особенно требовала шума, движения и мурашек по спине, поэтому наиболее восторженный прием встречал во времена Гэнроку Итикава Дандзюро, извест­ный своей арагото, или «грубой игрой». Отчасти так было потому, что Эдо являлся военной столицей, и у его обитателей было пристрастие к историческим драмам, уделявшим большое внимание действию, играм с мечами и героике, тогда как в Киото и Осака любили нежные чувства, которые умел вызвать такой актер, как Саката Тодзюро, мастер нурэгото, или «влажной игры». Но не нужно думать, что в других местах любители театра имели дело с халтурой. Уровень актерского искусства рос стремительно. Аудитория стала критичной, и актеры развивали удивительно тонкую технику, достигавшуюся только долгими и мучительными упражнениями. Так, когда бакуфу запретило женщинам появ­ляться на сцене, женские роли получили мужчины, некоторые из которых под­вергли себя жесточайшей подготовке, ведя себя даже в приватной жизни как женщины, копируя их речь и манеры и надевая женское платье, поэтому, когда они появлялись на подмостках, они непроизвольно вели себя как женщины. Их артистическая сознательность была очень высока, и в рамках, созданных специ­фическими условностями, они достигали заученной, но легкой завершенности, редкой для Европы и сопоставимой лишь с мастерством немногих танцовщиков балета и актеров, с детства подчинявшихся суровой дисциплине. Популярный театр в Японии поразительным образом показывает, как иррациональные с виду условности в искусстве, если ими правильно управлять, совсем не затрудняют экспрессию, помогая ей точно достичь цели.

Некоторые дзёрури посвящены эротическим темам, которые они трактовали со значительной воль­ностью, и из-за этого их иногда запре­щали. Но все пьесы Тикамацу очень на­зидательны. Добродетель всегда торже­ствует, или, если случайно интрига не предусматривает счастливого исхода, то моральный и социальный кодекс реа­билитируется самоубийством преступ­ников. Строжайшие принципы совре­менного конфуцианства проникают по­всюду — в исторических пьесах это кодекс, теперь называемый бусидо, в бытовых драмах — обязательства вер­ности и сыновней почтительности. На самом деле, можно сказать, что кризис в трагедии всегда возникает в результате конфликта естественных чувств, будь то дружба, любовь или страсть, с требова­ниями общества. Вот почему почти все пьесы связаны либо со столкновением феодальной верности с семейными привязанностями, либо с тайным бегством и двойным самоубийством. Первое было популярной темой среди горожан, потому что вводило их в высокие социальные круги, предоставляя зрелище великолеп­ных нарядов и щегольства, а последнее — потому что происходило в непосред­ственной близости к их собственной повседневной жизни. Приятный молодой торговец, несмотря на то, что его свадьба уже назначена, влюбляется в очарова­тельную девушку из Есивара, которой покровительствует богатый купец. Чтобы оплатить свои развлечения или выкупить ее из рабства, герой присваивает деньги своего хозяина, страшится разоблачения, а затем решает, что он не может прими­рить ниндз'ё, человеческие чувства, и гири, моральный долг. Поэтому любовники решают умереть вместе. Он «поднимает свой кинжал и с криком "Наму Амида Буцу" закалывает ее. Она со стоном падает, а он крутит свое оружие, пока она шевелится. Еще удар, и она в агонии. Снова и снова он бьет ее кинжалом. Ее взор затуманивается, она испускает последний вздох и вступает на Темную Дорогу» («Икудама Синдзю»).

Здесь не заметно никакой религиозной проблемы. Руководящий мотив — мотив социальной этики. В только что процитированной пьесе несчастный молодой человек, убив свою возлюбленную, поднимает кинжал, чтобы вытереть его перед тем, как вонзить в собственное тело. И он вспоминает, что этот клинок — памятный дар родителей. Поднять его на себя было бы самым страшным преступлением против сыновней почтительности, и тогда он душит себя пояском девушки. Несмотря на то, что здесь он поступает под воздействием кон­фуцианских принципов, его реше­ние подкрепляется глубоко буддий­скими чувствами: он решает, что они с девушкой сделали что-то непра­вильное в предыдущем существо­вании, из-за чего должны теперь страдать, но в будущей жизни они станут мужем и женой. Эта буд­дийская доктрина — инга, цепь причинной связи, в популярной, не­философской форме была широко принята в Японии и глубоко вошла в народные чувства.

Часто такие повести, как «Умэ-гава тюбэй», или «В ад сломя го­лову», были просто идеализирован­ными версиями современных собы­тий, изложением распространенных сплетен. С другой стороны, они столь сильно действовали на умы публики, что число самоуоииств на почве любви, растрат и тайных бегств росло в тревожной степени, пока сегун Есимунэ, поборник дисциплины, опасаясь за нравственность своих самураев, не запретил в 1739 г. некоторые наиболее возбуждающие пьесы дзёрури. Однако кабуки был несомненно тем, что требовалось народному вкусу, и вскоре он привлекает внимание всех классов общества, хотя и считалось, что он ниже достоинства самураев4. Даже серьезные конфуцианские ученые одобряли некоторые пьесы Тикамацу, которые, как они считали, имели воспитательную ценность. Однако публика любила в драме не моральные наставления, а переживания. Влияние театра на жизнь японцев XVIII в. просматривается во всем. Не только интрига и язык пьес воздействуют на манеры и речь современников, но моду диктуют также поведение и наряды актеров, за которыми внимательно следят. Рисунки на ткани, модели причесок, стили плащей и шляп — все это вводилось с одоб­рения популярных актеров и куртизанок, и их имена известны до сих пор. Очаровательные образчики дерзкой полосатой или клетчатой расцветки, ныне известные как гэнроку, — возрождение нарядов театров и кварталов развлече­ний той эпохи, и весь мир знает, что ранние мастера цветной гравюры находили свои модели на театральных подмостках или в Есивара. Эти художники и их работы слишком известны, чтобы о них здесь писать. Нужно лишь упомянуть, что именно в Гэнроку характерный стиль уки'е-э развивался такими художника­ми, как Хисигава Моронобу (1643—1715). Они, можно сказать, возглавили бунт против старомодных школ, особенно против школ, подражавших китайцам. К своим подписям они добавляли сло­ва «японский художник» (ямато-эси), и целью их творчества было воспро­изведение не воображаемых китайс­ких сцен, но жизни, текущей на их гла­зах. Вследствие этого они писали главным образом актеров и ветреных дам или отъявленных завсегдатаев мира веселья. Одним из наиболее за­метных достижений искусства Эдо является любовное изображение кос­тюма. Это не открытие, так как еще художники Фудзивара вызывают вос­торг линиями и цветом придворных нарядов. Позже, в период Мурома™, когда в Японии появились португаль­цы, то художники, мастера росписи по лаку и керамисты, по достоинству оценили их незнакомую одежду и создали великолепные рисунки, преувели­чив длину конечностей, пузыри на штанах и кривизну надменных носов. Теперь, в Гэнроку, костюм не только изображают: он сам по себе становится искусством, привлекающим для служения себе все таланты. Естественно, что именно в таких местах, как артистические уборные и Есивара, художники укиё находили наиболее соблазнительные модели. Их вкусы и живой нрав эпохи некоторым образом воздействовали на традиционные школы, ныне дававшие таких худож­ников, как уже упоминавшийся Ханабуса Иттё — автор, воспитанный на твор­честве Кано, но обратившийся к стилю Ямато. Он остался верен старым юмо­ристическим взглядам ямато-э, но увлекся животрепещущими сюжетами, ис­пользуя тонкие, верные приемы, обостренные внутренним сатирическим видением. Написанные им уличные сценки с буянящими подмастерьями, слепыми попро­шайками и странствующими певцами, лодки на переправах, забитые сотнями типажей, — восхитительное дополнение к любому литературному описанию того времени. Именно благодаря характеру нового направления в своем искусстве ему пришлось сблизиться с великими кутилами эпохи. Он проводил много времени в Есивара, в компании знаменитых мотов и распутных дайме, и в то же время он был выдающимся поэтом. Его можно рассматривать как символ сме­шения классов и образования среднего слоя, созданного воздействиями и снизу и сверху, слоя, влиянию которого подвергалось общество все последующие столе­тия. Этот слой создал образованную буржуазию, покровителей искусства. Ис­кусство это было народным, иногда несколько вульгарным, но им восторгалась публика, в большинстве своем зажиточная и рассудительная. Авторы цветных гравюр были не невежественными ремесленниками, но людьми с некоторым образованием и к тому же наследниками эстетики древней цивилизации. Их картины, афишки и плакаты, продававшиеся на улицах Эдо поштучно за не­большие деньги, возможно, и открывают новые горизонты перед Гонкурами и Уистлером, но для японского художника это совершенно естественный способ выражения, основанный на принципах, созданных сотни лет назад, и лишь слегка смещенный, чтобы отвечать современному настроению.
^

4. Литература в период Гэнроку.


Это настроение было игривым, комическим и несколько нетерпимым к старым обычаям и ограничениям. В литературе оно проявляется так же, как и в живописи. Типичными литераторами того времени были поэт Басе и романист Сай-каку. Басе создавал хайкай и хокку, короткие эпиграммы, в которых не нужно искать каких-либо строгих канонов классической поэзии. Их мог бы набросать любой человек с хорошим от природы умом и обычным словарным запасом, и на самые знакомые темы. У обычных людей они были бы приятным салонным развле­чением, но под волшебным прикосновением такого мастера, как Басе, они превраща­ются в капельки поэтической эссенции. Сам Басе при выборе темы предпочитал природу, но некоторые его последователи находили материалы для своего творче­ства в Изменчивом Мире и сочиняли по поводу его нравов острые эпиграммы. Их темы и язык не всегда были изящны, и в этом они тоже дети своей эпохи. Романист Сайкаку при случае мог морализировать и написал такие назидательные произведе­ния, как «Гири моногатари», «Сказания о добродетели», и «Нидзю фуко», «Двад­цать примеров непочтительного поведения». Однако его стихией были романы об ограблении купцов и о любовных похождениях распутников, и его помнят именно благодаря им. Он был мастеровитым, хотя и не очень образованным писателем, хорошо владевшим методом, но у него было множество подражателей, чьим единственным даром была собственная похотливость и которые чрезвы­чайно процветали. Стыдливость тогда еще не изобрели. Авторы и издатели стремились нажиться на эротических книгах и картинах, а от организаторов развлечений ждали обильно сдобренных перцем зрелищ. Популярным улич­ным рассказчикам бурно аплодировали, когда они отбивали такт своих речита­тивов большими деревянными фаллосами, а на театральных подмостках как речь так и жесты при исполнении любовных сцен отличались крайней необуз­данностью. Бакуфу, как обычно, опасаясь за нравственность самураев, снова и снова пыталось пресечь это зло. Оно конфисковывало порнографические гра­вюры, изящно называвшиеся «весенними картинками», и в 1723 г. изъяло не­сколько тысяч непристойных книг, хотя во многих случаях не могло установить ни автора, ни издателя. Но его усилия были не слишком успешными, а тревога, по-видимому, излишней. Верно, что самураи и даже дайме развлекались вуль­гарно, посещая театры, сочиняя неправильные стихи и распевая популярные песни. Их жены, как говорили адепты старины, знали имена и возраст популяр­ных актеров лучше, чем владели швейной иглой. Даже в священных пределах императорского дворца можно было услышать напевы новомодных баллад, к ужасу благородных аристократов, один из которых в дневнике (1718) сокруша­ется по этому поводу: «...Его Высочество пел песни, называемые нагэбдси. Это безнравственные мотивы. Потомку почтенной Солнечной Богини чрезвычайно не подобает заниматься такими вещами... которых не будет делать даже здраво­мыслящий лавочник». Для поклонников добропорядочного прошлого такие яв­ления были печальны и свидетельствовали об упадке, но остается фактом, что после столетий угнетения обычный человек теперь мог вкусить плодов свободы и процветания. Познание ударяло в голову, и он впадал в крайности. Однако то, что правители принимали за упадок, было лишь воодушевлением. Для японской истории это было редким явлением, и поэтому власти начинают уничтожать все яркое, бессознательное, выходящее наружу в эпоху Гэнроку, сярэ, чувство веселья, суй, ощущение «шика» или изящества и другие привлекательные свойства, не­совместимые с дисциплиной феодального общества. И именно конфликт абсо­лютизма с этими и другими подрывными силами вершит политическую исто­рию поздней эпохи Эдо.


Заключение.


Дух культуры периода Гэнроку в высвобождении тех значительных жизненных сил, которые скопились в обществе. Социальная структура си-но-ко-сё постепенно начинает изживать себя. Япония все менее является феодальной. Культура периода Гэнроку не ломает, но лишь показывает, открыто демонстрирует правящим кругам, поборникам «добропорядочного прошлого» недолговечность существующего порядка.

Гэнроку похож в своей генетике на европейскую карнавальную культуру. Сходство это объясняется общими социальными корнями этих культур. Что произойдет с натянутой до предела струной? Она порвется. То же в социальной сфере. Общество может долго терпеть официальную культуру, будучи отстраненным от нее. Но наступит тот момент, когда социальный организм не выдерживает напряжения… Подобно тому, как печень не может находится на месте сердца, мощный, богатый, полный жизненной энергии социальный класс зарождавшейся буржуазии не мог примириться с ситуацией, когда в социальной иерархии ему было отведено место аутсайдера. Гэнроку в Японии, карнавальная культура в Европе – это знаки. Они предостерегали правящие классы. Это своеобразный выстрел в воздух.

Характерно, что и в Европе, и в Японии городская культура появилась первоначально в гипертрофированных, порой комичных, формах. Другой формы и быть не могло. Это был смех. Искренний смех над становившейся пошлой, загнивавшей официальной культурой. Этот живой смех сам себя противополагал уметающей культуре. Ранняя городская культура – явление исторически неизбежное. Она находит себе выход даже через многочисленные запреты, которые ставит перед ней официальная идеологическая парадигма. Культура эта пропитана духом свободы. Она еще сама не имеет, подобно всему первозданному, формы, но настойчиво рвется наружу. Реставрация Мэйдзи и создание великой Империи стало закономерным итогом развития городской культуры и городской идеологической парадигмы.


^

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ





  1. Гэнроку дзидай/http://samurai3000.narod.ru/Jpan/genroku.htm&text

  2. Елисеефф В., Елисеефф Д. Японская цивилизация. Екатеринбург, 2005.

  3. Сэнсом Дж. Б. Япония: Краткая история культуры. СПб., 1999.



Скачать файл (104 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации