Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Политическая лингвистика 2004 №14 - файл Linguistica14.doc


Политическая лингвистика 2004 №14
скачать (279.8 kb.)

Доступные файлы (1):

Linguistica14.doc1372kb.15.11.2004 18:21скачать

Linguistica14.doc

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

Литература


  1. Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Словарь русских политических метафор. М., 1994.

  2. Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Русская политическая метафора. Материа­лы к словарю. М., 1991.

  3. Белинский В.Г. О театре. М., 1982

  4. Каслова А.А. Метафорическое моделирование президентских выборов в России и США (2000 г.): Дисс. … канд. филол. наук. Екатеринбург, 2003.

  5. Леви-Стросс Клод. Первобытное мышление. М., 1994

  6. Санцевич Н.А. Моделирование вариативности языковой картины мира на основе двуязычного корпуса публицистических текстов (метафоры и семантические оппозиции): Дис. … канд. филол. наук. Москва, 2003.

  7. Чудинов А.П. Россия в метафорическом зеркале: когнитивное исследование политической метафоры (1991 – 2000). Екатеринбург, 2001.

  8. Tokareva N., Peppard V. What it is like in the USA. М., 2000

© Шехтман Н.Н., 2004
РАЗДЕЛ 2. лингвокультурология

Гридина Т.А.,

Иванилов В.М.
^

Мотивационный код народных снотолкований


В связи с интересом современной лингвистики к изучению сознания человека, его речевой и ментальной деятельности особый интерес представляет исследование жанров народного творчества, в частности, анализ народных толкований сновидений, отражающих активно-действенное (прагматическое), но и в то же время наивное «мироосознание» и «миропостижение» социума сквозь призму языка и культуры. Прагматика жанра снотолкования определяется его изначальной суггестивной направленностью. Ср.: «С самых древних времен человеческий ум видел в сновидениях одно из наиболее действительных средств для того, чтобы приподнять таинственную завесу будущего. Вера в пророческое значение сновидений существует, кажется, у всех народов…, вера эта была несомненно и у наших предков Славян” [Балов, 1891: 208].

Снотолкование представляет собой особую модель интерпретации действительности: постижение мира ирреального происходит путем проекции увиденного во сне на мир реальный – вербализованное содержание сновидения получает толкование через соотнесение с уже известным и познанным, воспринимаясь в своих истоках как элемент сакрального знания (подлежащего дешифровке, декодированию). Н.И. Толстой, занимавшийся исследованием мифологической основы народных снотолкований, писал: “Связь снов с жизнью, с настоящим и прошлым человека естественна и постоянна, но очень рано в человеческом сознании или, вернее, воображении ощутилась их связь с будущим, связь зачастую не прямая, а скрытая, «закодированная», причем «код» нередко оставался неизвестным всему социуму. Появилась потребность толкования снов. Объяснение скрытого значения снов, их внутреннего, «вещего» смысла существует и, надо полагать, существовало у всех этносов, на какой бы стадии социального и духовного развития они ни находились” [Толстой, 2003: 303].

Существование «второй действительности», «жизни во сне», таким образом, вызывало необходимость соотнесения ее с окружающим миром, с окружающей реальностью, интерпретацию сновидения через толкование (в том числе в народных сонниках). Л.фон Франц, рассматривая отражение различных (преимущественно архетипических) образов в фольклорных жанрах, отмечает, что в человеческом сне «скрыт важный смысл», а «интерпретация увеличивает объективность обнаружения смысла сна» [Франц, 1998: 44].

Мифологическая основа снотолкований (мифологическое сознание, отраженное в них) с течением времени приобретает характер условно-символический. Сложившаяся «техника» интерпретации сновидений в жанре сонника выступает как проявление этнокультурной традиции, стереотипов наивного народного сознания, соотносительных с разными ассоциативными кодами их трансляции, в том числе с языковыми. Т.А.Апинян, рассматривая снотолкования в свете их культурно обусловленной образно-символической («игровой») природы, отмечает: «Сон – магический кристалл, в который смотрится культура, пытаясь заглянуть в тайны бессознательного. Интерпретация снов – самая увлекательная игра, доступная мыслящему существу, игра образами и символами, которые удалось оттуда извлечь. В результате этой игры обнаруживаются модусы сновидений…” [Апинян, 2003: 201].

Одним из традиционных языковых кодов символической интерпретации сновидения является мотивационный, основанный на принципе ассоциативной выводимости – установлении формально-смысловой мотивационной зависимости между словом-стимулом (базовым вербализованным элементом сновидения) и ассоциатами. Мотивационный код при этом может основываться как на реальном семантическом, словообразовательном, структурном и собственно фонетическом подобии между сближаемыми словами, так и на принципе народно-этимологического «прояснения» внутренней формы слова. И в том, и в другом случае вступает в силу ассоциативная игра символических смыслов, отражающих этнокультурные предпочтения этноса и прагматику обыденного сознания. Данный тип толкований сновидений вместе с тем в наибольшей степени приближен к языковой игре, которая моделирует «виртуальную реальность или реальную виртуальность?» [Красных, 1998] по законам лингвокреативного мышления [Гридина, 1996]. Вместе с тем говорить о полной условности данного языкового кода, очевидно, нельзя, так как он сопряжен в народном сознании с разного рода «приметами» и суевериями, выведенными из практического, «житейского» опыта.

В качестве источников языкового материала для выявления мотивационного кода снотолкований (в том числе модели народно-этимологической интерпретации) нами использовались как современные, так и «древние сонники» [см. Список сокращений].

В исследованиях, посвященных изучению и описанию характера вербально-ментального материала, представленного в сонниках [Н.И. Толстой, С.М. Толстая, С. Небжеговска], выделяется ряд проблем, связанных, в частности, с разграничением типов сонников и соответственно характера информации, которая в них фиксируется. В этом плане выделяются следующие типы сонников:

  • Сонники, отражающие устную и письменную традицию.

“Подобно тому, как мы разграничиваем разные национальные фольклорные традиции, – пишет Н.И Толстой, – мы можем обособлять и классифицировать и национальные сонники – толкования снов. Обращаясь к русскому, в основе своей славянскому соннику (корпусу толкований снов), следует отметить, что у русских, как и у других славян и иных европейских народов, существовали два вида снотолкователей: а) сонники книжные и б) сонники устные, народные. Старые рукописные и более новые печатные сонники в большинстве своем, подобно унаследованным от Византии древнерусским сборникам изречений и «Пчелам», содержат генетически разнородный материал, отражающий несколько напластований, различных по своему происхождению и сущности” [Толстой, 2003: 303-304]. С.М. Толстая, также разграничивая традицию письменных и устных сонников, отмечает вместе с тем, что “между этими двумя типами сонников, безусловно, существует и содержательная, и двусторонняя преемственная связь: как письменные сонники, имевшие широкое хождение в народе, влияли на устную традицию, так и устные толкования снов проникали в письменные тексты. Однако каждый из этих жанров соответствует логике своей культурной модели и потому должен рассматриваться прежде всего в контексте соответствующей – устной или письменной – традиции” [Толстая, 2001: 198-220].

  • Сонники, представляющие собой как популярную литературу, так и традиционный фольклор. При этом само понятие «сонник», используемое в традиционном фольклоре, нелегко поддается определению. “Говоря о соннике, – пишет С.Небжеговска, – мы имеем в виду два рода текстов: а) минимальный текст снотолкования, состоящий из лаконичных предложений типа: когда снятся яйца, то это сплетни, огонь – это вор, чистая вода – плач, конь – кавалер и т.п., которые функционируют в своеобразных жанровых рамках; б) весь комплекс таких минимальных текстов снотолкований, складывающихся (подобно лексемам в словаре) в словарь символов сновидений, существующий в коллективном сознании и собираемый и публикуемый фольклористами” [Небжеговска, 1994: 67].

В свете данного выше определения под жанром сонника нами понимается комплекс народных толкований сновидений (сборник толкований сновидений, имеющий свою жанровую модель), а «минимальный текст снотолкования» рассматривается как основная составляющая этой жанровой формы. Снотолкование как текстовая структура имеет четкую организацию, представляя собой «…двучлен, состоящий из символа (образа) и его интерпретации. Отношение между символом и его толкованием носит характер предсказания будущего по некоему зрительному образу, явившемуся во сне” [Толстая, 2001: 198-220]. При этом “вербализация жанровых рамок показывает, что образ и толкование имеют разный онтологический статус, принадлежат разным мирам: Х — миру сна, Z — миру яви, и этот статус уточняется с помощью выражений, создающих жанровые рамки [Небжеговска, 1994: 69].

Таким образом, можно охарактеризовать снотолкование как специфичную по содержанию языковую структуру, в которой отражается символическая проекция сновидения, представленная в виде «прогноза» его последствий. Снотолкование дает прагматическое объяснение смысла реалии и/или целостной ситуации, увиденных во сне, осмысленных и интерпретированных через призму народного опыта в виде “клишированной” формулы предсказания, основанной на пропозиции (если…, то...). Толкование сновидения содержит соотносительные элементы, к которым относятся: а) ключевое (толкуемое) слово-символ – элемент “сновидения” и б) соотносительные со словом смыслы, представленные в виде интерпретирующей языковой дефиниции или соответствующих вербальных ассоциатов.

Основной задачей изучения народных снотолкований является «…вопрос характера связи между знаком-символом (предметом, лицом или действием), появившимся во сне, и ожидаемым результатом этого действия» [Толстой, 2003: 305]. В связи с этим продуктивным считаем рассмотрение мотивационных отношений между словом-символом и его интерпретантами. Это отношение имеет психологическое и собственно языковое основания. Психологической предпосылкой интерпретации сновидения являются механизмы ассоциативной «обработки» ключевого компонента снотолкования. В терминах теории ассоциативного поля толкуемое слово может быть интерпретировано как символический стимул, а толкование – как развернутая текстовая реакция на этот стимул (актуализация, «развертывание» ассоциативного потенциала толкуемого слова). Ср. понимание «символа» как обобщенного значения словесного знака [Лосев, 1970], представляющего собой интерпретационный феномен, “дающий перспективу для бесконечного развертывания мысли” (А.Ф. Лосев, разработавший философскую концепцию символа, определяет его как “идейную, образную или идейно-образную структуру, содержащую в себе указание на те или иные, отличные от нее предметы, для которых она является обобщением и неразвернутым знаком. Как идеальная конструкция вещи, символ в скрытой форме содержит в себе все возможные проявления вещи и создает перспективу для ее бесконечного развертывания в мысли, перехода от обобщенно-смысловой характеристики предмета к ее конкретным единичностям” [Лосев, 1970: 10]). Исходя из основных положений теории языкового символизма [см.: Н.В.Иванов, 2002], можно отметить как самую существенную особенность вербального символа его «образно-отвлеченный» характер, способность вызывать устойчивые универсальные и национально специфические ассоциации.

Символические значения ключевых единиц снотолкований, представленных в соннике, являются частными реализациями ассоциативного потенциала соответствующего слова-стимула.

Специфика мотивационного кода снотолкования заключается в том, что основой интерпретации становится внутренняя форма слова-стимула, ее актуализация или «прояснение» по принципу ложноэтимологических сближений. В мотивационном коде генетически заложена связь слова и «образа» предмета, а также возможность отождествления имени и обозначаемого предмета, свойственная мифическому мышлению. Суть этого соотношения …в символической интерпретации имен “... предстает как модель взаимодействия телесного и духовного миров, которые соотносятся друг с другом через определенную знаковую абстракцию (имя связывается как с конкретным объектом, так и с его символическим значением)” [Белова, 2001: 9].

Наделение слова символическими смыслами путем выведения его значения из «мотивационной формы» – это не только особенность человеческого сознания, используемая как способ моделирования толкований в жанре народного сонника, но и особый код, имеющий прагматическую и прогностическую функцию. При этом, как отмечает С.М. Толстая, прогнозирующая сила «образов» снотолкования “основывается на видимой случайности, неконтролируемости их появления…, на их независимости от человека и предопределенности свыше… Это сближает сонник с такими жанрами народной традиции, как приметы, предсказания, гадания” [Толстая, 2001: 198-220]. Мотивационная интерпретация, очевидно, поддерживает эффект суггестии, основанный на «доверии» к слову. Ср.: “Под суггестией понимается такой способ информирования, при котором информация не подвергается критическому осмыслению, принимается «на веру». Суггестия противопоставлена убеждению, под которым имеется в виду воздействие одного человека на другого доводами разума. Основным отличительным свойством суггестии является отсутствие контроля сознания при обработке информации” [Авдеенко, 2001: 3]. При использовании мотивационного кода снотолкования “ведущей … становится магия знака, магия символа, в то время как магия семантики выступает лишь фоном, легким “аккомпанементом” [Гридина, Коновалова, 2002: 100-101].

Мотивационная модель, положенная в основу народных толкований сновидений, может быть представлена несколькими группами.

1. Толкования, построенные на «обнаружении», актуализации этимологии опорного слова-символа (в качестве слов-символов выступают единицы, утратившие внутреннюю форму в процессе исторического развития языка).

2. Толкования, построенные на основе ложноэтимологического сближения слова-стимула и ассоциата, доминирующего в интерпретирующей части снотолкования.

3. Толкования, построенные на актуализации синхронной мотивационной связи между словом-символом и его вербальным ассоциатом.

Каждый из выделенных типов реализует мотивационную модель снотолкования специфическим образом. Рассмотрим представленные группы.

^ Толкования первого типа основаны на этимологической рефлексии как отголоске «генетической памяти» носителей об исходной мотивированности слова.

Механизм снотолкований, образующих данную группу, «эксплуатирует» генетическое родство слова-символа и доминирующего ассоциата в интерпретирующей части. Ассоциации, актуализируемые в таких толкованиях, связаны с «отличительными» признаками реалии, положенными в основу номинации (т.е. ориентированы на внутреннюю форму ключевого слова-стимула как носителя мотивационного значения). При этом устанавливаемые отношения мотивационной «зависимости» между словом-символом и его ассоциатом не являются синхронно актуальными. Мотивационная рефлексия, кроме того, осложняется суггестивной функцией снотолкования, придающей ему характер предсказания (прогноза), основанного на декодировании заключенной» в исходной внутренней форме информации. Интерпретации значения «восстанавливаемого» этимона нередко отражает особенности наивного мифологического сознания, отождествляющего слово и обозначаемый им объект.

Например: Дневная бабочкадуша живого человека. Ночная – умершего. Пытаться ловить ночных бабочек – тосковать по умершим. Ночные бабочки бьются в стекло снаружи – некая связь с душой умершего человека. Предостережение о значительных событиях, к которым нужно готовиться. Ночная бабочка, пытающаяся вылететь из светлой комнаты, – ощущение вины перед умершим человеком; муки совести вообще. Ночная бабочка неожиданно залетает в окно – предостережение против действий, тревожащих души умерших [ГС, 1993]. Данное снотолкование отражает ‘языческое представление о бабочке как «вместилище» души’ [ЭС], причем сами толкования носят обобщенный характер: бабочка – душа умершего вообще, а не только «предков женского пола», исходя из представления, положенного в основу номинации «бабочка» [ЭС]. Ср.: бабочка – ‘суф. производное от баба в значении «мотылек, бабочка» (такое значение в диалектах еще отмечается). Баба – «бабочка» – из баба «старуха, женщина»’ [ЭС]. См. развитие ассоциативного поля того же стимула в снотолкованиях типа: Мрачные, пугающие своим видом бабочки, – заблуждения души, опасность дурного влияния на нее. Видеть больных, умирающих, обгорелых бабочек – кто-то остро нуждается в твоей духовной поддержке. Кроваво-красная бабочка – упырь [ГС, 1993]. Ассоциаты душа и дух являются экспликацией символического смысла бабочка «душа умершего человека». Ср. также: ‘упырь – то же, что вампир. Вампир – в сказках, старинных народных поверьях: оборотень, мертвец, выходящий и сосущий кровь живых’ [Ож.].

Видеть калину – к вдовству [БТС, 2000]. Ср. калина – ‘суф. производное от калъ в значении «черный». Кустарник получил свое название по цвету его спелых ягод’ [ЭС]. Известно, что «…в символическом языке традиционной культуры носителем семантики «траур», безусловно, является сам черный цвет. … ” [Толстой, 1995: 291]. Калина как символический элемент приведенного снотолкования выступает вербальным коррелятом значения «траур», представленного через ассоциат «вдовство». Примечательно то, что калина использовалась в похоронных обрядах: «Калину сажали на могиле в головах, в ногах покойника. Ср. украинское выражение посадить калину в значении “похоронить кого-нибудь”. На Украине калину сажали обычно на могилах неженатых. …» [Славянские древности: 447–44]. Устойчивым ассоциатом к слову калина также является эпитет «горькая», имеющий символику «тяжелой, несчастной доли».

В снотолковании, таким образом, отражается сакральная символика растения, связанная с траурным ритуалом, что могло быть стимулировано, в частности, и исходной мотивацией названия. Такая символика вообще свойственна названиям растений, во ВФ которых отражается указание на черный цвет (ягод, листьев и т.п.). Например, чернобыльник – буквально «черная трава» [Коновалова, 2000: 205], выступая в качестве символического элемента снотолкования, трактуется как «знак» смерти, похорон. Ср.: Видеть во сне чернобыльник – к тяжелым обязанностям, связанным с похоронами [БТС, 2000].

Полынь – к горькому известию [НУС, 1998]. Фитонимическая номинация «полынь», являющаяся стимулом снотолкования, этимологически мотивирована признаком «горький». Ср.: ‘полынь – суф. производное от polěti «гореть». Растение получило свое имя по свойственной для него горечи’ [ЭС]. Деэтимологизация слова, затемнившая исходный мотивационный признак, в известной мере «компенсируется» его устойчивой синтагматикой (ср. горький, как полынь; горькая полынь; горький вкус полыни). Эмпирическое знание о полыни как растении с горьким вкусом и горьковатым запахом выступает основанием для использования слова в пейоративной оценочной функции, в частности, символа горького известия, горькой доли.

Ср. также: ^ Щавель – у вас будет кислая мина, когда вы увидите одного товарища [БТС, 2000]. Ассоциат «кислый» отражает значение исконного мотиватора данного слова-стимула. Ср.: щавель – ‘суф. производное от щавъ того же значения, того же корня, что и … др.-русск. щавьнъ «кислый»; растение названо по кислоте листьев и стебля, употребляемых в пищу’ [ЭС]. Игра прямого и переносного значений прилагательного представлена в прогностической части снотолкования через описание бытовой ситуации неприятной встречи. Ср. кислый – строить кислую мину. Этимологическая рефлексия имеет опосредованный характер: через символическую интерпретацию «просвечивает» исконное основание мотивации слова щавель, сохранившееся в виде эмпирического знания народа о свойствах растения (закрепившееся в семантике слова в виде прагматически значимого компонента).

^ Клещ – к врагу, который вцепится в вас не на жизнь, а на смерть [БТС, 2000]. Ассоциативный перенос клещ – «цепкий враг» отражает признак, изначально представленный в названии данного насекомого. Ср.: ‘клещ – суф. производное (суф. –j-, stj>щ) от той же основы, что и клестить, клещить «стискивать, сжимать, сдавливать». Насекомое названо по способности «впиваться»<«втискиваться, вжиматься» в животное и человека’ [ЭС]. В подобных случаях само снотолкование, вероятно, выступает как проявление этимологической рефлексии, когда утраченная ВФ сохраняет «память» о себе на уровне ассоциативной семантики слова, связанной с актуальным для говорящих «образом» обозначаемого (что, в частности, дает возможность использовать слово клещ как символ цепкости).

^ Толкования, основанные на актуализации формально-ассоциативных связей генетически неродственных слов.

Суть народной этимологии “заключается в «прояснении» внутренней формы синхронно немотивированных слов за счет уподобления знакомым (понятным) лексемам. Поводом для таких сближений служит случайное (не обусловленное общностью происхождения) звуковое сходство лексических единиц, вызывающие у говорящих представление о формальной и смысловой зависимости этих слов друг от друга” [Гридина, 1989: 3]. Такое ложное сближение диктуется самим жанром сонника, в котором на первый план выдвигается прагматическое объяснение увиденного во сне с учетом собственно языковых аналогий. Ср. утверждение о том, что в наивной модели мира обыденного сознания “способ восприятия обладает преимуществом перед истинным положением вещей и имеет интерпретирующий характер” [Сукаленко, 1991: 21].

Специфику ложноэтимологического кода, можно охарактеризовать следующим образом:

- во-первых, ложноэтимологический код ориентирован на наивное эмпирическое языковое сознание (ср. наивное миромоделирование в жанре сонника). Ср.: “В обыденной, или наивной, картине мира, «способ восприятия» имеет приоритет перед действительным положением вещей. Речь идет о собственно человеческом предметном восприятии и предметном отражении объективной действительности, закрепленном в первую очередь с помощью языковых эталонов” [Сукаленко, 1991: 28];

- во-вторых, этот код основан на случайных созвучиях, которые являются актуальными для носителей языка (которые, в частности, поддерживают суггестивный эффект в народных снотолкованиях при ассоциативной интерпретации, когда «повторяются» «схожие элементы» толкуемого символа);

- в-третьих, ложноэтимологический код имеет мотивационную природу и тесно сопряжен с символикой мотиватора (мотивационные значения, создаваемые ложноэтимологическим путем, способствуют становлению и развитию символических смыслов толкуемого в соннике стимула)

Рассмотрим конкретные примеры.

^ Астра – сон предсказывает вам, что ваше усердие поможет вам стать настоящим асом в своем деле [НСС, 2003]. Случайное созвучие астраас порождает ложноэтимологическую интерпретацию. Такое сближение можно рассматривать как парадоксальный тип толкования.

^ Репа – сон … предупреждает вас о том, что ваша репутация может оказаться запятнанной из-за лишнего любопытства, которое вы проявите в некоторых вопросах [НСС, 2003]. Ассоциаты репа и репутация даются в опоре на случайную (весьма приблизительную) формальную «близость» (в данном случае это звуковое тождество первых слогов слова-стимула и его ассоциата).

Васильки рвать, означает быть в этот день веселым [ТС, 1884]. Видеть василек в поле – к приятному времяпрепровождению и веселью [НСС, 2003]. Формальное ассоциативное сближение василек и веселый носит ложноэтимологический характер. Ср. веселый – ‘суф. производное типа тяжелый от той же основы, что и сущ. весна, др.-инд. υási «хороший» и т.д. Буквально – «хорошо живущий, радующийся»’ [ЭС]. Ложноэтимологическое толкование дается через эмоционально-оценочный мотиватор, связанный с восприятием внешнего вида растения, его положительной характеристикой в народной «фитонимической» картине мира.

^ Ворону видеть во сне – предвещает вора или прелюбодея [ТС, 1877]. Видеть во сне ворону – предвещает вора [ТС, 1901]. Пугать ворона – выследить вора или мошенника [НУС, 1998]. Спугнуть ворона означает, что вы выследите воришку или раскроете коварные замыслы ваших недоброжелателей [НСС, 2003]. В данном случае формальное сближение ворон (ворона) и вор основывается не только на внешней (фонетической) аналогии ассоциатов, но, по-видимому, имеет в основе эмпирические бытовые знания о поведении птицы и мифологические истоки. Ср. “Хищность, кровожадность и разбой – характерные мотивы в представлениях о вороне и вороне. Вороны, как и ястребы, охотятся на цыплят. … Для поверий о вороне характерен также мотив кражи. Согласно поверью, человек станет вором, если съест сердце или мясо ворона” [Славянская мифология, 1995: 117]. Ср. также: “Считают, что ворона своим карканьем «украли!» или «крал! крал!» обличает вора или предсказывает кражу. В ответ на ее карканье, чтобы отвести от себя подозрение, следовало сказать: “Я не крал, я за сваи грошы куплял!” [Славянская мифология, 1995: 117].

^ Воробей во сне – к маленьким и приятным шалостям и встрече с воришкой-проказником, а также к приятным беседам с другом [НСС, 2003]. Как и в предыдущем случае, характер формального ассоциативного сближения воробей и вор поддерживается народной символикой, присущей образу данной птицы. Ср.: Воробей – “птица, которой в народных представлениях присуща брачная символика, символика ловкости и проворства и мотив воровства” [Славянская мифология, 1995: 113]. В фольклорной традиции ложная этимологизация названия этой птицы также связана с игровой формулой «воробей – вора бей».

^ Баран – оскорбительные слухи, брань [НТС, 1882]. Бодающийся баранбрань, страх [НУС, 1998]. Ложноэтимологическая мотивация стимула «баран» базируется на формальном ассоциативном сближении. Возможно, ложноэтимологическая связь также поддерживается в данном случае и экспрессивным характером номинации (ср. употребление слова баран в пейоративном значении – по отношению к упрямому, глупому человеку; брань – осуждение и обидные слова, ругань) [Ож.]. См. также ситуативно ориентированную интерпретацию слова-стимула: Баран – оскорбительные слухи; бодающийсябрань [С 1887].

Грибы – к гробу или известию о чьей-то кончине [БТС, 2000]. В основу снотолкования положено формальное ассоциативное сближение: грибгроб, основанное на созвучии. Однако подобное ложноэтимологическое сближение имеет и семантическое основание. Ср.: гриб – ‘заслуживает внимания сближение с грести (гриб в соответствии с этим получил имя по своему сходству с «награбленной» кучей), толкование как слова, однокоренного с горб со значением «нарост, возвышение» (такое значение у сущ. гриб в диалектах отмечается) …’ [ЭС]. Ср. также: гроб – производное от *grebti «копать, рыть». Гроб – буквально «яма», затем – «могила» и «гроб» [ЭС]. Признаки «грести, нагребать» – «копать, рыть», положенные в основу номинаций гриб и гроб, указывают на возможные смысловые основания ложноэтимологической интерпретации.

^ Клопыхлопоты и заботы [ПС, 1872]. Клопов видеть – знак хлопот [НС, 1881]. Ползущие клопы во сне означают хлопоты, заботы от которых вы не знаете покоя ни днем, ни ночью [НСС 2003]. В основу снотолкования положено формальное ассоциативное сближение клопхлопоты. Ср. клоп – ‘производное (с перегласовкой е-о) от клепати «ударять, расплющивая»<«бить, стучать». Клоп – буквально «расплющенное» (насекомое) (толкование его как «колющего» насекомого, ср. греч. Roris «клоп» от Reirō «режу» – менее убедительно)’ [ЭС]. Ср. также: хлопоты – ‘форма мн.ч. от общеслав. хлопот<клопотъ «забота». В рус. яз. на месте к – экспрессивное х, очевидно, не без влияния хлопать’ [ЭС]. В данном случае на языковом уровне ассоциирования срабатывает игровой механизм сближения парономазов. На содержательном уровне ложноэтимологической интерпретации актуализированным оказывается представление о насекомом как надоедливом, кровососущем «существе», от которого трудно избавиться.

^ Корова снится «к реву», т.е. к слезам [Балов, 1891]. Белая корова – к реву [НУС, 1998]. Снотолкование строится на основе созвучия и рифмы. Ср., в частности, в речи детей неодобрительное прозвище-дразнилку «рева-корова».

Ловить лошадь во сне предвещает ложное приобретение [СДНА, 1859]. Лошадьложь [ОМ, 1896]. Бить кнутом лошадьразбить лживый разговор [НУС, 1998]. Снотолкования основываются на актуализации ложноэтимологической связи: лошадьложь. Ср.: Лошадь – ‘искон. суф. производное от лоша, в некоторых слав. яз. еще известного. Др.-рус. лоша<алаша «лошадь, мерин»’ [ЭС].

Данный символический смысл слова лошадь распространяется и на другие лексемы того же тематического класса (при этом в качестве ассоциата выступает не ложный мотиватор, а его вербальный заместитель). Например, коня видеть – встретить … лгуна [С 1886]. Кобылуклевету [С 1887]. Кобылу видеть – сплетни [НТС 1890]. Видеть кобылуложь [ПС 1892]. Видеть во сне лошадей – знак напраслины [ТС 1901]. Видеть во сне лошадей – к напраслине [ТС 1901]. Кобылаклевета [ТС 1911]. Ср. мысль С.Небжеговской о том, что “снотолкования не имеют жесткой языковой формы выражения, хотя и обнаруживают семантическую стабильность. Учитывая зависимость между семантическим уровнем языка и его формальным планом, … текст снотолкования можно рассматривать как разновидность стереотипа, называемую топикой. Это значит, что он относится к конструкциям, устойчивым в семантическом отношении, но не имеющим постоянной вербальной формы (т.е. не превратившимся в формулы)” [Небжеговска, 1994: 72-73]. Указанная особенность, видимо, в какой-то мере задана (обусловлена) и характером представления прогноза в жанре сонника.

^ Окуньоколо вас кружится незнакомец со скользким характером, который намерен провернуть свое дело, окунув при этом вас в грязь, и смыться или, говоря другими словами, уплыть в неизвестном направлении [НУС, 1998]. Снотолкование базируется на формальном ассоциативном сближении окуньокунать. Этимологически окунь возводится к око. В таком случае рыба получила имя по своим большим глазам’ [ЭС]. Ситуативный характер интерпретации, на наш взгляд, отражает стремление дать интерпретацию на семантических основаниях, актуализируемых через метафорический смысл ложноэтимологического мотиватора окунать. Ср. окунуть – ‘обмануть, надуть, обмишулить [Д., Т.1: 670]. Таким образом, значение глагола окунать становится базой для зооморфной метафоры: «окунь – незнакомец со скользким характером», а также основой для ситуативно-метафорического развертывания пресуппозиции, связанной с ситуацией «ловли окуня»: окунет вас в грязь и смоется, говоря другими словами, уплывет, в неизвестном направлении. Ср. также ассоциативную связь окунь с наречием около, отмеченную в снотолковании.

^ Ревеньрвать и метать – только так можно охарактеризовать ваше предстоящее состояние [БТС, 2000]. В основу снотолкования положено случайное созвучие по ложноэтимологическому принципу: ревень и рвать. Устанавливаемая между ассоциатами смысловая связь базируется на принципе номинации растения по его воздействию на человека.

^ Ясень – наступит ясный, хороший и удачный для вашей семьи день [БТС, 2000]. Снотолкование базируется на формальном ложноэтимологическом сближении: ясень и ясный. Ср.: ясень – ‘суф. Производное от яс<as (с развитием протетического j) от той же основы, что и латышк. uoss, нем. Esche и т.п.’ [ЭС]. В основе сближения, кроме того, лежат оценочные стереотипы, связанные с представлением о ясене как «чистом» дереве.

^ Толкования, построенные на актуализации синхронной мотивационной связи между словом-символом и его вербальным ассоциатом

Такие снотолкования основаны на соотнесении структурно-семантических свойств (морфемно-словообразовательного состава и значений) слова-стимула и его интерпретатора. Выразитель (маркер) структурно-семантической зависимости может быть представлен как в структуре слова-стимула, так и в структуре слова-интерпретатора. Ср. два возможных типа развития ассоциативного прогноза: 1) слово-символ (производящее) – ассоциат-интерпретатор (производное); 2) слово-символ (производное) – ассоциат-интерпретатор (производящее); 3) ассоциаты, мотивированные одним производящим.

Ср., например, следующие толкования:

Буревестник получить какое-то известие [БТС, 2000]. В снотолковании использован прием актуализации одной из производящих основ мотивированного ключевого слова через соотнесение с однокоренным эпидигматом: буревестникизвестие. Мотивационное значение слова буревестник «предвестник бури» получает расширительное толкование. Ср. другие примеры, отражающие данную традицию толкования орнитологических символов в сновидениях: зимородок – видеть эту птицу во сне – к какому-то известию [БТС, 2000]; грач получите известие об умершем [БТС, 2000]; скворец – получите хорошее известие [БТС, 2000]; жаворонок – получите хорошие вести [НУС, 1998]; ворона – печальные вести [НУС, 1998]; наседкаписьмо от престарелой родственницы [БТС, 2000]. Характер известия интерпретируется в зависимости от частных символических смыслов, связанных с образом той или иной птицы: грач, ворона – предвестницы несчастья, смерти; скворец, жаворонок – предвестники весны, обновления; курица – домашняя птица (ср. представленную в снотолковании ситуативную актуализацию данного смысла: на основе общей модели «видеть птицу к получению известия»: видеть домашнюю птицу – к получению письма от родственницы).

^ Петух – к крику, переполоху [НУС, 1998]. Снотолкование базируется на пресуппозиции: петух – птица, которая своим криком возвещает о восходе солнца (наступлении дня). Представленные в снотолковании значения слова «петух» метонимически связаны с актуализацией его синхронно мотивированного значения. Ср. этимологию: петух, ‘производного с суф. -ухъ от пет «петух», суф. образования от петь. Петух буквально – «поющий»’ [ЭС]. Утрата связующего звена в мотивационной цепочке (петь – пет – петух) приводит к декорреляции, сближающей петух непосредственно с глаголом петь, что способствует усилению (актуализации) ассоциативной связи данных лексем. Ср. также сакральные смыслы, связанные с этнокультурологической фоновой информацией, присущей слову «петух»: крик петуха – угроза для нечисти, которая с наступлением утра теряет свою силу и обращается в бегство (ассоциативная связь бегство-переполох вполне понятна). Профанный вариант снотолкования, возможно, связан и с ассоциативным представлением о петухе как драчливой и громкоголосой птице, гоняющейся за курами (вызывая переполох). Ср. примету: Крик кур на насесте – к домашней ссоре [Д., Т.2: 224].

Осьминог – к большой суете. Вам много придется побегать, побить ноги [НУС, 1998]. Интерпретация стимула осьминог основывается на актуализации мотиватора ноги, выступающего в качестве одной из производящих основ сложения (ср. осьминог – осемь ног). Прогноз снотолкования представляет собой ассоциативную интерпретацию мотивационной связи эпидигматов (много ног – движение – большая суета). Вполне очевидно, что данное толкование не сопряжено с трансляцией каких-либо символических значений, присущих слову осьминог в традиционной народной культуре, а выступает одним из приемов ассоциативной обработки сновидения в событийно-ситуативном ключе, ориентированном на современное бытовое сознание.

Незабудка – к напрасной попытке что-то вспомнить [БТС, 2000]. Снотолкование базируется на развертывании семантики глагола «не забыть», положенного в основу фитонимической номинации, выступающей в качестве символа снотолкования. Толкование от противного актуализирует один из возможных ракурсов ассоциативной интерпретации мотивационного значения как указание на особое воздействие цветка на память человека (сакральный смысл названия).

Ср.: незабудка – ‘суф. производное от не забудь и. аналогичные анг. forget-not, нем. Vergissmeinnicht и т.д.’ [ЭС]. В народе существуют легенды, рассказывающие о «происхождении» названии цветка. Вот некоторые из них: в средние века незабудке “придавали некоторое религиозное значение. Ее название должно было служить постоянным напоминанием о Боге. Мысль эта особенно часто получала свое символическое выражение на сделанных из дерева вырезках, изображающих небесное око, окруженное венком из незабудок с надписью: “Помни обо мне”. Вообще в этом небольшом темно-голубом цветке заключается притягательная сила, ... это цветок тоски, образец верной любви между мужем и женою” [Коновалова, 2000: 143]. Есть и легенда, повествующая о том, что “собрал однажды Господь все сотворенные им цветы и дал каждому из растений свое имя, наказав не забывать его. Вернулись цветы на свои места, и только один маленький голубенький цветочек снова прибежал к господу и крикнул, что забыл свое имя. Строго взглянув на него, господь сказал – “Не забудь меня”. Многие столетия незабудку считают цветком тоски, верной любви” [Коновалова, 2000: 143]. Ср. также: “Хоть и мала незабудка, да почитаема веками. … Во Франции незабудки дарили на память и сохраняли их как реликвию. … Древние кузнецы в соке ее закаливали толедские и дамасские клинки, которые не уступали по своей прочности никакой другой стали и в то же время были легки и гибки. С тех далеких времен незабудка является символом памяти, дружбы и вечной любви” [СОК, 2000].

Таким образом, представленные выше снотолкования, рассмотренные в мотивационном аспекте, дают основания для заключения о жанре сонника как источнике выявления этнокультурных и языковых стереотипов, закрепленных в наивном бытовом сознании.

Литература

  1. Авдеенко И.А. Структура и суггестивные свойства вербальных составляющих рекламного текста. Автореф. … канд. филолог. наук. – Барнаул, 2001.

  2. Апинян Т.А. Игра в пространстве серьезного. Игра, миф, ритуал, сон, искусство и другое. – СПб., 2003.

  3. Балов А. Сонъ и сновиденiя в народныхъ верованiяхъ. Изъ этнографическихъ матерiаловъ, собранныхъ въ Ярославской губернiи // Живая старина, 1891, вып. IV., с. 208-213.

  4. Белова О.В. Славянский бестиарий: Словарь названий и символики. – М., 2001.

  5. Гридина Т.А. Проблемы изучения народной этимологии: Пособие к спецкурсу. – Свердловск, 1989.

  6. Гридина Т.А. Языковая игра: Стереотип и творчество. – Екатеринбург, 1996.

  7. Гридина Т.А., Коновалова Н.И. Языковая игра в русских народных приметах // Лингвистика: Бюллетень Уральского гос. пед. ун-та; Отв. ред. А.П. Чудинов. – Екатеринбург, 2002.

  8. Коновалова Н.И. Словарь народных названий растений Урала. – Екатеринбург, 2000.

  9. Красных В.В. «Свой» среди «чужих»: миф или реальность?. – М., 2003.

  10. Иванов Н.В. Проблемные аспекты языкового символизма (опыт теоретического рассмотрения). – М., 2002.

  11. Лосев А.Ф. Символ // Философская энциклопедия. – М., 1970.

  12. Небжеговска С. Сонник как жанр польского фольклора // Славяноведение, 1994, № 5.

  13. Славянская мифология. Энциклопедический словарь. – М., 1995

  14. Славянские древности: этнолингвистический словарь в 5-ти томах / Под ред. Н.И.Толстого. – М., 1995. Т. 1. Т. 2.

  15. Сукаленко Н.И. Образно-стереотипная языковая картина мира как отражение эмпирически обыденного сознания. Дис … докт. филолог. наук. – Харьков, 1991.

  16. Толстая С.М. Сны и видения в народной культуре. Мифологический, религиозно-мистический и культурно-психологический аспекты. – М., 2001. С. 198–220.

  17. Толстой Н.И. Народные толкования снов и их мифологическая основа // Толстой Н.И. Очерки славянского язычества. – М., 2003.

  18. Толстой Н.И. Язык и народная культура: Очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. – М.,1995.

  19. Франц, Мария-Луиза фон. Психология сказки. Толкование волшебных сказок. Психологический смысл мотива искупления в волшебной сказке. – СПб., 1998.

Список сокращений

БТС 2000 – Степанова Н.И. Большой толкователь снов. – М., 2000.

ГС 1993 – Гришина Н.Г. Сонник ХVI-ХХ вв. – М., 1993.

НС 1881 – Новейшiй сонникъ. – М., 1881.

НСС 2003 – Смурова О.Б. Новый семейный сонник. – М., 2003.

НТС 1890 – Новый толковый сонникъ. Снотолкователь. Самое верное и точное разъясненiе сновъ и необходимыя условiя для ихъ исполненiя. Таблица, точно определяющая день осуществленiя сна. – Киевъ, 1890.

НУС 1998 – ^ Новый универсальный сонник / Л. Зданович. – М., 1998.

ОМ 1896 – Одинъ миллiонъ 500, 000 сновъ. Толкованiе сновъ, выбранныхъ изъ сочиненiй знаменитыхъ египетскихъ и индiйскихъ мудрецовъ и астрономовъ, какъ-то Аполлонiя, Альбумазара, Сонцiуса, Тихо-Браде, Мартына Задеки, Платона, Птоломея и известной французской сногадательницы госпожи Ленорманъ. М., 1896 // Толкователь снов. Репринт. воспроизведение изд. 1896 г. / [Вступ. ст. Т.Л. Федоровой]. – М., 1989.

ПС 1872 – Полнейшiй сонникъ и истолкователь различныхъ приметъ. – СПб., 1872.

ПС 1892 – Полный сонникъ. – М., 1892.

С 1886 – Сонникъ. (Оракулъ). Предсказанiя сновъ. Сост. по указанiямъ лучшихъ авторовъ и ученыхъ древней и новой философiи и герметике. – М., 1886.

С 1887 – Сонникъ. Самый полный и общедоступный. Собранъ изъ сочиненiй древнихъ маговъ, средневековыхъ астрологовъ и позднейшихъ снотолкователей, а именно: Птоломiя, Альбомазура, Адiя, Тихобраго, Iоганна, Калiостра, Сведенборга, Брюса, Кенигебергера, Мартына Задеки и Ленорманъ. – М., 1887.

СДНА 1859 – Снотолкователь древнихъ и новыхъ астрологовъ, составленный по алфавиту. – М., 1859.

ТС 1877 – Толкованиiе сновиденiй ста шести летняго старца Мартына Задеки. – М., 1877.

ТС 1901 – Толкованiе сновиденiй известнаго старца Мартына Задеки. – М., 1901.

ТС 1911 – Толкованiе сновиденiй ста-шестилетняго старца Мартына Задеки. – М., 1911.

© Гридина Т.А., Иванилов В.М., 2004
Кабаченко Е.Г.

«На учебном фронте»:

метафорА в идиостиле А. С. Макаренко

Семантическая емкость метафоры делает необходимым ее использование в педагогическом дискурсе. Эксплицитно или имплицитно метафоры используются во всех педагогических подходах и системах. Палитра метафор предоставляет педагогам возможность выражать некоторую часть их представлений о мире, о взаимоотношениях учителя и ребенка, семьи и школы, ученика и коллектива, о сущности процессов образования и воспитания. Для одних педагогов ученик – это «чистая доска», «податливая глина», «пловец в море знаний», «тайна за семью печатями», а для других – это солдатик на войне с безграмотностью. Любимые метафоры могут сказать о педагоге и педагогической системе не менее, чем многословные декларации и логические определения. «Пусть кто-то намеренно стремится скрыть только лишь от других или от себя самого, что он бессознательно носит в себе – язык выдаст все» [Клемперер, 1998: 20].

Для идиостиля А.С. Макаренко доминантными являются метафоры из субсферы «Социум», в которой выделяются подсферы «Война», «Театр», «Музыка», «Спорт». Военная метафора – яркий признак педагогического стиля Макаренко, так как его система предназначена для перевоспитания педагогически запущенных, «трудных» подростков и ее нередко называют командирской педагогикой. Даже художественная литература была для педагога, прежде всего, средством идейной борьбы. Став писателем, А.С. Макаренко образно говорил, что не переменил профессии, а только «сменил род оружия». Он ощущает себя борцом на педагогическом фронте.

Обратим внимание именно на милитарный характер этой метафоры. Воспитание для педагога – это работа по созданию нового человека, а точнее, война за настоящего человека. И в этой войне А.С. Макаренко предлагает использовать язык художественной литературы в качестве орудия. Интересно, что метафора в данном случае действительно совпадает с реальностью, можно сказать, является буквальной. А.С. Макаренко рассказывает, как в целях собственной безопасности вынужден был ходить по колонии с постоянно заряженным оружием [Макаренко, 1971: 67].

В основе метафоризации всегда лежит когнитивный процесс. Милитарная метафора формирует новое представление об участниках педагогического процесса. Каждый воспитанник понимает, что коллектив – это особая сила: «мастерство в том именно и состоит, чтобы, сохраняя строгое соподчинение, ответственность дать широкий простор общественным силам школы». Все отношения между учителями и учениками строго отрегулированы. Ученики становятся участниками военных действий, превращаются в «молодежные силы», отряды, которые «участвуют в операциях» и потрясают «педагогический мир широким маршем наступления». Учителя превращаются в «систему сил», отдельный педагог – в «жестокого политика», нападающего на противников и отстаивающего свою линию.

Создается замечательный образ учителя – командира, рыцаря «без страха и упрека», окруженного возвышенно-романтическим ореолом. В нем персонифицируется представление о внутреннем, душевном идеале. Учитель – человек строгий, справедливый, высоко квалифицированный, целеустремленный, ведь «уверенное и четкое знание, уменье, искусство, золотые руки, немногословие и полное отсутствие фразы, постоянная готовность к работе – вот что увлекает ребят в наибольшей степени». Таким образом, педагог наделен необычными нравственными, волевыми и духовными качествами. А.С. Макаренко сам пишет, что «старался в присутствии колонистов и воспитателей быть энергичным и уверенным…старался убедить их в том, что все беды временные, что все забудется». При этом учитель (А.С. Макаренко) достаточно авторитарен и влиятелен в колонии. Он обладает правом окончательной оценки всего происходящего, его слово завершающее. Да это и понятно, ведь он – командир действующей армии, который не хочет «подорвать свой авторитет» и которому нужно «завоевать уважение и доверие своих питомцев», а потом сохранить завоевания.

Педагогика Макаренко – это педагогика коллектива («я…только на коллектив возлагал все надежды»), при этом о коллективе рассказывается как об армии. С помощью военной метафоры описываются необычные формы организации детского коллектива (например, система отрядов с командирами во главе). В педагогической публицистике Антона Семеновича слова «коллектив» и «армия» являются контекстуальными синонимами. Эпитеты, которые использует Макаренко для характеристики коллектива своих учеников, - «сильный», «суровый», «воодушевленный», «закаленный», «крепкий» - с легкостью могут быть использованы при описании отряда действующей армии. Наиболее типичные, по мнению педагога, внутриколлективные отношения – это отношения руководства и подчинения, взаимной требовательности, взаимопомощи, координации, ответственности и товарищества. На этой основе строятся отношения между педагогами и детьми, между старшими и младшими воспитанниками.

Коллектив своих воспитанников А.С. Макаренко часто обозначает при помощи метафоры «колонистская масса»: «колонистская масса вдруг приобрела выражение взрослого общества», «главной тенденцией ее работы как-то незаметно сделалось стремление…втянуть в себя всю колонистскую массу». С помощью метафор создается собирательный образ трудовой массы. Личностное начало подавляется массовым, а это уже тревожная тенденция. Даже мечты колонистов растворяются в массе, становятся одинаковыми. Например, в центре «Педагогической поэмы», (имеющей подзаголовок «мемуары работника народного образования» и послужившей основным источником метафор) находится не личность, не индивидуальность, а коллективный герой.

Пренебрежение личностью приводит к ее механизации. Классическое сталинское определение советских писателей как «инженеров человеческих душ» можно употребить и по отношению к учителю, в понимании А.С. Макаренко. Педагог воспринимается как специалист по работе с точными механизмами: «а в нашем трудном деле эта верхушка (совет командиров – Е.Г.) показывала себя очень исправным и точно действующим аппаратом», колонисты «шли вперед без улыбок и радости, но с хорошим, чистым ритмом как налаженная, исправная машина», «и с тех пор у Жорки как рукой сняло, пошел человек на всех парах к совершенству».

Ученики являются объектом преобразования, человеческим материалом, происходит их «заготовка». Относительная податливость детского и юношеского восприятия действительно превращает детей в хороший педагогический материал и можно требовать от учителя «воспитания закаленного, крепкого человека, могущего проделывать неприятную работу, если она вызывается интересами коллектива». Учеников, по мнению А.С. Макаренко – это сырье, из которого в дальнейшем получается готовая продукция, из которого можно что-либо строить, одним словом, выкладывать путь в светлое будущее. Образ ученика создается благодаря производственной метафоричности. Обратите внимание, как учитель перевоплощается в производителя, а ученики – в материал: «Малышей у нас десятка полтора: в глазах колонистов это было сырье», «мой глаз в то время был уже достаточно набит, и я умел с первого взгляда, по внешним признакам, по неуловимым гримасам физиономии, по голосу, по походке, еще по каким-то мельчайшим завиткам личности, может быть, даже по запаху, сравнительно точно предсказывать, какая продукция может получиться в каждом отдельном случае из этого сырья», «где шуткой, где приказом, где насмешкой, а где примером Петр Иванович начал сбивать ребят в коммуну», «я то и дело пересматривал их (колонистов) состав и раскладывал его на кучки, классифицируя с точки зрения социально-человеческой ценности». Ущербность такого подхода заключается в том, что человек сводится к социальной функции, происходит обезличивание человека в массе.

Специфика метафор выдающегося советского педагога, на наш взгляд, тесно связана с советским педагогическим дискурсом. А.С. Макаренко пользуется «правильными» метафорами, рожденными советской эпохой. С помощью военной и механистической метафор советскому педагогу удобнее всего воспитывать учеников. По мнению известного специалиста по литературе советского периода Е. Добренко, нормирующе-контрольная» функция советской школы вытекала из доминирования в ней воспитательных задач над образовательными. «Стратегия воспитания всегда шире (и в этом плане всегда более террористична) – курсив наш – стратегии обучения». [Добренко, 1997: 138].

Создание горьковской колонии изображается как возникновение новой общности, скрепленной узами социального равенства и коллективного труда. Ученик обретает сознательность, приходит к пониманию социально-человеческих идей, «идеально-морального пути» [Клемперер, 1998: 218]. Воспитанники колонии А.С. Макаренко, как отслужившие в армии, становятся качественно иными. Разрозненная масса воров и малолетних правонарушителей превращается в хорошо организованное социалистическое общество, живущее по социалистическим законам и нормам. Цель достигнута – воспитаны подготовленные и активные борцы, хорошо владеющие идеологическим оружием. Результаты воспитания настолько заметны, что «новобранцев» любой сторонний наблюдатель (не только педагог) легко отличает от «настоящих горьковцев». По словам А.С. Макаренко, «они и ходят, и говорят, и смотрят не так». Новички только мешают «сохранить горьковскую колонию в полной чистоте и силе».

Феномен А.С. Макаренко начался, когда он организовал трудовую колонию для несовершеннолетних правонарушителей. В педагогической колонии Макаренко существовала похожая на армейскую система структурных взаимодействий: актив, деление на отряды, совет командиров, внешняя атрибутика (знамя, сигналы горнистов, рапорт, форменная одежда), поощрения и наказания.

Метафорический перенос (армия – коллектив) становится возможным благодаря общности вышеуказанных свойств. Но более значимой, на наш взгляд, является функциональная общность армии и детского коллектива в понимании Макаренко. Цель воспитанников А.С. Макаренко – победить, сделать чужих своими, то есть освоить, захватить новую территорию и установить на ней порядок. Центральное событие жизни коллектива – борьба: педагога с некоторыми «грубыми хлопцами», колонистов между собой за право называться лучшим, педагога с малодушными педагогами и другими учеными противниками. Педагогические отряды непрерывно движутся вперед, пребывают в состоянии боевой активности, ученики вместе с педагогом постоянно решают новые задачи и планируют результат. Перевоспитавшиеся начинают перевоспитывать других. Ощутив себя единым коллективом, «горьковцы» переходят в наступление по всему оставшемуся фронту и отправляются на завоевание Куряжа. Колонисты-горьковцы и дзержинцы не чувствуют себя «педагогическим материалом», предназначенным для работы воспитателя (хотя именно так своих воспитанников воспринимает А.С. Макаренко). Они - деятельные организаторы своего коллектива, объединенного общей работой и общими интересами.

Большое внимание А.С. Макаренко уделял проблеме дисциплины: «В спальне должно быть чисто! У вас должны быть дежурные по спальне. В город можно уходить только с моего разрешения»; «кто останется жить в колонии, тот будет соблюдать дисциплину»; «колонна вступала в город, поражая впечатлительных педагогов суровой стройностью и железной дисциплиной». Детский коллектив предъявлял определенные дисциплинарные требования к каждому их своих членов. В колонии культивировалась «дисциплина борьбы и преодоления», поэтому объяснима ориентация педагога на военную метафору.

При рассмотрении метафорической модели «Воспитание - это война» выделяются следующие фреймы.

^ 1. Фрейм «Организация военной службы».

Слот 1.1 «Иерархические отношения военнослужащих» Само устройство колонии, созданной Макаренко требовало метафорического обозначения отношений между ее субъектами. Среди воспитанников были командиры, помощники командиров, старшие и младшие (имеется в виду не возрастное отличие), часовые и многочисленные дежурные – дежурный сигналист, дежурный по отряду, дежурный по спальне, дежурный по столовой: «Противники нашей системы, нападающие на командирскую педагогику, никогда не видели нашего живого командира в работе». Функции распоряжения и исполнения чередовались у колонистов так, чтобы воспитать у каждого способность руководить и подчиняться.

Как в настоящей армии в педагогической колонии было введено почетное звание колониста и давали его только тем, «кто дорожит колонией и кто борется за ее улучшение».

Слот 2.2. «Воинские подразделения».

Трудовой коллектив в педагогических работах Макаренко обозначается как армия, отряд, колонна, дружина, штаб: «Это позволило нашим отрядам слиться в настоящий, крепкий и единый коллектив»; «каждый колонист знал свой постоянный отряд, имеющий своего постоянного командира». И у каждого отряда были свои полномочия.

^ 2. Фрейм «Военные действия».

Педагогическая система Макаренко была новаторской, и конечно же, у нее появились противники и началась война: «Я доказывал, что с такими силами мы ничего не сделаем»; «...женское влияние счастливо дополнит нашу систему сил»; «Я нападал на малодушных педагогов»; «он участвовал во всех операциях колонистов»; «они все на вашей стороне, и они не выдадут»; «вопросы стали располагаться в коллективе на каких-то далеких флангах» ; «Я решил, что пора перейти в наступление»; «для этого нужно было либо шпионить, либо выпытывать кое у кого из колонистов»; «наши отряды потрясли мир широким маршем наступления»; «нужно еще отбиваться от нападений на мой доклад».

Семантическая оппозиция «свои-чужие», «наши – чужие» последовательно развертывается в педагогических текстах Макаренко. Разделение на «мы» и «они» используется для героизации сторонников «командирской педагогики», для создания положительного образа «наших». Следует отметить, что при наличии оппозиции «свои-чужие» в педагогических текстах А.С. Макаренко нет попытки дискредитировать противников, унизить их, потому что все «другие» - потенциальные «свои».

^ 3. Фрейм «Воинские символы и атрибуты». Военная символика была очень значима для педагогики А.С. Макаренко, благодаря своей эмоциональности и суггестивности. «Символ является репрезентацией смыслов и ценностей, он способен влиять на поведение человека: не обладая «семантикой», символ определен прагматикой [Педагогическая энциклопедия, 1964: 25]. Наличие собственного флага, например, позволяет воспринимать отряды колонистов как боевые единицы, принадлежащие государству. Такие атрибуты как знамя, флаг, мишень, строевой шаг, колонна, салют, марш, парад, приказ, подчинение, собрание действительно существовали в педагогической колонии и были средствами социального структурирования: «колонисты щеголяли военной выправкой»; «у нас был великолепный строй, украшенный спереди четырьмя трубачами и восемью барабанами, было у нас и прекрасное, шелковое знамя». Слова с военной символикой используются для метафорического обозначения происходящих событий (например, «они давно слышали наши трубные призывы»).

Итак, милитарная метафора в педагогических текстах Макаренко, на наш взгляд, не несет негативного, а имеет скорее позитивный заряд (война – не настоящая, это «военная игра» со своими участниками и правилами). Это в какой-то мере объясняется отсутствием фреймов «Вооружение», «Ранение и смерть».

Рассмотренная концептуальная метафора отражает желание педагога защитить, отстоять новый взгляд, подход к воспитанию. Милитарная метафора выражает суть педагогической системы А.С. Макаренко, который общие для всех педагогов задачи решал необычно, по-своему, и на практике осуществил целостную, теоретически обоснованную систему воспитания детского коллектива, выиграл бой на педагогическом поле битвы.

Хотя, на наш взгляд, трудно назвать стиль А.С. Макаренко абсолютно индивидуальным языковым стилем. Отметим, что на образность его педагогических текстов сильно повлиял советский педагогический дискурс, основная задача которого – создание у адресата определенных необходимых настроений и нужных представлений о мире. А.С. Макаренко пользуется базовыми метафорами тоталитарной культуры. Милитарная и механистическая метафоры оказались востребованы именно в советскую эпоху, когда кругом виделись враги и недоброжелатели. Рассмотренные нами метафорические модели «Воспитание – война», «Воспитание – работа с механизмами» (ученики – механизм») обусловлены советским дискурсом, где отдельный человек был всего лишь винтиком в системе и «незаменимых людей» не существовало.

Язык тоталитарно-социалистического советского союза был очень мощной системой, которая подчиняла себе сознание всех людей и распространяла свое влияние на все сферы жизни. В. Клемперер в своей книге «Язык Третьего рейха: записные книжки филолога» блестяще показал, как глубоко язык тоталитарной системы проникает в сознание всех людей [Клемперер, 1998]. Тем более уязвимы дети. Школьники еще не защищены критическим сознанием, самостоятельным взглядом на вещи, и метафоры могут повести их в любом направлении, (в котором захочет педагог).

А.С. Макаренко должен был соответствовать духу эпохи и быть педагогом, воспитывающим «настоящих советских людей». Советский педагогический дискурс - дискурс борьбы - резко отличается от современного педагогического дискурса. Педагог (А.С. Макаренко) сам воспитывался советской системой, и становится объяснимой экспансия военной и механистической метафоры. Актуализация вышеуказанных метафор в педагогической публицистике А.С. Макаренко позволяет нам разглядеть за образом педагога образ тоталитарной, советской России. Метафоры А.С. Макаренко отражают культурную атмосферу, они пронизаны сознанием времени, к которому принадлежал их автор.

литература

  1. Добренко Е. Формовка советского читателя. Спб, 1997.

  2. Жульен Н. Словарь символов. Челябинск, 2000.

  3. Клемперер В. Язык Третьего рейха: записные книжки филолога. М., 1998.

  4. Макаренко А.С. Собрание сочинений в 5 т. Т.1. М., 1971.

  5. Педагогическая энциклопедия. Т.2, М., 1964.

  6. Чудинов А. П. Россия в метафорическом зеркале: когнитивное исследование политической метафоры (1991-2000). Екатеринбург, 2001.

© Кабаченко Е.Г., 2004
Коурова О.И.
^ ОСОБЕННОСТИ КОННОТАЦИИ

ТРАДИЦИОННО-ПОЭТИЧЕСКОЙ ЛЕКСИКИ И ФРАЗЕОЛОГИИ

Важной проблемой современной лингвистики является исследование способов хранения культурной информации. Культурная информация, по мнению Е.О. Опариной, может быть представлена в единицах языка четырьмя способами: через культурные семы, через культурный фон, через культурные концепты и культурные коннотации. «Культурные семы – способ отображения культуры в лексемах и фразеологизмах, обозначающих идиоэтнические реалии. Культурный фон – характеристика лексем и фразеологизмов, обозначающих явления социальной жизни и исторические события. К культурным концептам относятся имена абстрактных понятий, например: `тоска`, `воля`» [Опарина, 1999: 34-35]. Ведущим способом хранения культурной информации современные лингвисты называют культурную коннотацию.

Понятие коннотации проникло в языкознание в ХVII в. из схоластической логики. С конца ХVIII в. в лингвистике этим термином стали обозначать эмотивно окрашенные языковые элементы, например, в работах О. Эрдмана, Л. Блумфилда. Несмотря на значительное внимание к этой проблеме как зарубежных (Л. Блумфилд, К.Кербрат-Оррекиони, А. Мартине, Ж. Молино), так и отечественных лингвистов (Л.Г.Бабенко, Ю.А. Бельчиков, В.И. Говердовский, О.С. Сапожникова, В.Н.Телия, Г.В. Токарев, В.К. Харченко, В.И. Шаховский и другие), существуют различные теории и определения коннотаций; неоднозначно выделяются компоненты, входящие в состав коннотации.

По мнению Г.В.Токарева, наиболее популярными концепциями коннотации в отечественной лингвистике на сегодняшний день являются теории В.Н. Телия и Ю.Д. Апресяна [Токарев, 2003: 56].

«Коннотация – это тот макрокомпонент значения, который включает в себя наряду с образно-ассоциативным комплексом, переходящим во внутреннюю форму, эмотивную модальность и стилистическую маркированность» [Телия, 1988: 199].

Ю.Д. Апресян под коннотацией понимает «несущественные, но устойчивые признаки выражаемого ею понятия, которые воплощают принятую в данном языковом коллективе оценку соответствующего предмета или факта действительности» [Апресян, 1995: 159].

Коннотация характерна для единиц всех уровней языка, но наиболее явно она проявляется в области лексики и фразеологии; она может быть связана как с семантикой слова, так и со стилистической окрашенностью.

Коннотации лексических единиц, которым свойственна функция стилистического обобщения вне контекста, обусловленная их номинативным значением и являющаяся устойчивой в сознании носителей, О.С. Сапожникова вслед за Ф. Растье называет «ингерентными», коннотации же, появляющиеся лишь в определенных речевых ситуациях или контекстах, - «адгерентными» [Сапожникова, 2003: 71].

Определение компонентов, составляющих коннотацию, «является предметом острейших дискуссий» [Бабенко 1989: 21].

В.И. Говердовский [1979] выделял следующие типы коннотации: эмоциональный, оценочный, образный и экспрессивный.

С точки зрения содержания Г.В. Токарев делит коннотации на дескриптивные, интенсивные, оценочные, эмотивные.

«Дескриптивным со-значением» он считает «несущественные сигнификативные признаки, отражающие фоновые знания членов лингвокультурной общности».

«Экспрессивные коннотации интенсифицируют один из дескриптивных несущественных признаков (например, «пот» – «бесцветная жидкость, выделяемая подкожными железами, дескриптивная коннотация – «усердно, до изнеможения», экспрессивная – «очень»)».

Эмотивные со-значения, как считает Г.В. Токарев, всегда сопряжены с оценочными. «Оценочные и эмотивные коннотации могут быть результатом соотнесения с культурными установками (правилами поведения), стереотипами, фоновыми знаниями» [Токарев, 2003: 58-59].

По мнению Т.В.Матвеевой, в коннотации выделяются следующие типы компонентов: а) эмоционально-оценочный, б) параметрический, то есть компонент интенсивности, в) стилевой и г) культурный; «каждый из них в конкретном слове может быть единственным, а может сочетаться с другими». Эмоционально- оценочный «отражает мнение говорящего о предмете речи», параметрический «указывает на предельную, значительно превышенную или, напротив, пониженную меру какого-либо признака предмета, стилевой - «на традицию употребления слова в одной из сфер общения». Культурный компонент коннотации «соотносится со знанием образа жизни, традиций, обычаев, мировоззрения народа» [Матвеева, 2003: 111-112].

В.Н.Телия под культурной коннотацией предлагает понимать интерпретацию «денотативного или образно мотивированного, квазиденотативного, аспектов значения в категориях культуры» [Телия, 1986: 214].

По мнению Г.В. Токарева, «культурная маркированность коннотаций обусловлена, во-первых, их узуальностью, во-вторых, соотнесенностью с культурно маркированными установками, стереотипами, фоновыми знаниями, в-третьих, культурной спецификой внутренней формы, которая вербализует национальные стереотипы.

Тем самым коннотации имеют как концептуальную, так и провербальную природу, что определяет их разнообразие с точки зрения содержания. Таким образом, культурные коннотации представляют собой узуальные устойчивые семантические признаки, которые являются результатом использования данной реалии и ее обозначения определенной лингвокультурной общностью, влияния этимологии либо соотнесения внутренней формы с культурно маркированными концептуальными единицами» [Токарев, 2003: 60].

Учитывая вышеизложенные подходы к пониманию коннотации и ее типов, рассмотрим ее особенности на примере традиционно-поэтической лексики и фразеологии. Т р а д и ц и о н н о – п о э т и ч е с к о й лексикой и фразеологией мы называем устойчивый набор слов и выражений с окраской лиричности, регулярно воспроизводимый преимущественно в средних жанрах сентиментальной и романтической литературы конца ХVIII- первой трети ХIХ вв. Например, богиня красоты, возжечься, воспылать, время золотое, гореть любовью, дневное светило, жар сердца, Зефир, младость, сойти на берег Ахерона, странник земной, утро дней.

Как показывает анализ, традиционно-поэтическая лексика и фразеология, обладающая общей стилистической окраской, включает следующие компоненты коннотации.

1. Культурный компонент коннотации соотносится с особенностями мировосприятия. Коннотации «служат звеном, соединяющим в единую цепь «тело знака»…, - с одной стороны, а с другой, - концепты, стереотипы, эталоны, символы, мифологемы и т.п., знаки национальной и шире – общечеловеческой культуры, освоенной народом – носителем языка» [Телия, 1996: 215]. Культура конца ХVIII-первой трети ХIХ вв., напрямую связана с такими художественными направлениями, как сентиментализм и романтизм. Язык лирических произведений сентиментального и романтического содержания этой эпохи, явился отражением улучшенного, украшенного восприятия поэтами мира. Сфера романтизма – «таинственная почва души и сердца, откуда подымаются все неопределенные стремления к лучшему и возвышенному, стараясь находить в себе удовлетворение в идеалах, творимых фантазиею» [Белинский, 1955: 145-146]. Страстная жажда совершенства – одна из важных особенностей романтического миросозерцания. В стремлении утвердить свои идеалы романтики обращаются к искусству, религии, истории, к идее гармонии человека и природы – всему тому, что не похоже на прозаическую повседневность, что составляет основу культуры. В соответствии с главными идеями романтизма традиционно-поэтическая лексика и фразеология реализуется в таких культурных концептах, как `Жизнь`, `Смерть`, `Любовь`, `Творчество`, `Природа`.

2. Стилевой компонент указывает на традицию употребления соответствующей лексики и фразеологии в одной из важных культурных сфер - поэзии. В системе современных функциональных стилей большинство современных исследователей не выделяют стиль художественной литературы. Основанием для этого служат аргументы, наиболее полно представленные Л.Ю. Максимовым [1967: 5-12]: во-первых, ресурсы языка современной художественной литературы ничем не ограничены, в них могут включаться и нелитературные формы: диалекты, жаргоны, просторечие; во-вторых, язык художественной литературы выполняет особую – эстетическую функцию. Язык лирической поэзии конца ХVIII – первой трети ХIХ вв. – периода развития сентиментализма и романтизма - имел устойчивый набор регулярно воспроизводимых лексико-фразеологических единиц, называемых «украшениями», «языком богов», и представлял особый стиль, именуемый лингвистами поэтическим, украшенным, элегическим, фигуральным.

3. Образный компонент коннотации связан с тем, что абсолютное большинство состава традиционно-поэтической лексики и фразеологии – это языковые единицы, выступающие в переносных значениях.

Ведущими тропами, как показывает анализ, являются метафоры. Приведем ряд примеров из концептуального поля `Жизнь`: весна - «юность», вечер - «старость», влачиться - «жить, испытывая трудности, лишения», вянуть и гаснуть- «слабеть, терять силы», гость - «о человеке в его земном бытии», гроза и буря - «жизненные невзгоды, испытания», дорога - «жизненный путь», жребий - «судьба», закат - «старость», заря - «юность», идти - «жить», море - «жизнь с ее заботами», осень - «старость», отцвести - «утратить молодость, силы», пилигрим - «человек в его земном бытии», пир - «жизнь в радости», пить - «жить, принимая все, что дает земное бытие», например, пить из чаши бытия – «жить, испытывая невзгоды, страдания», пить из чаши полной радость – «жить, в полной мере предаваясь жизненным радостям», погаснуть, померкнуть - «умереть» и другие.

Весьма распространены эпитеты - образные, нередко метафорические определения, выраженные, как правило, именем прилагательным, например: божественная любовь, бурные любви желанья, волшебная грусть, жаркое волненье, задумчивый взор, лилейное чело, лилейная рука, мятежный пламень страстей, «небесные черты», голос нежный, раздумье одинокое, остылая душа, остылая любовь, охладелая душа, пламенные ланиты, пламенное сердце, прелестный глас, пурпурные ланиты, пылкое желанье, очарованье роковое, светлый взор, сладкое свиданье, голос сладкий, грусть сладостная, сердца сладостные муки, сладострастная мечта, сребристый голосок, тихая слеза, тихие мечты, томительные взоры, томный глас, томные очи, трепетные сны сердца, упоительная страсть и т.п. Примеры взяты из концептуального поля `Любовь`.

Сравнения по своему статусу относятся и к тропам, и к фигурам речи.

Основным способом грамматического оформления сравнений в составе традиционно-поэтической лексики, как показывает исследование, является сравнительный оборот с союзом « как», в ряде случаев – форма творительного падежа, например: «как утра луч, сияют ваши дни»; «жизнь …кипит, как океан безбрежный»; «исчезли юные забавы, как сон»; «как тучей, омрачен»; «как путник средь песков, прелестным цветом любовался»; «поэт уныл, как сумрак полуночи»; «но смерть коснулась к ним, как сон»; «невинна, как агнец»; «прекрасна, как ангел»; «нежна, как горлица»; «мила, как грация»; «как демон, коварна и зла», «приди, как дальняя звезда», «она цветет, как ландыш»; «лицо, как чистая лилия»; «как лилия с зарею, красавица цветет»; «глаза, как небо, голубые»; «уста, как розы»; «густой туман, как пелена»; «сумрак тусклой пеленою…ложится», «лицо мгновенной розою пылает».

Символ – знак-слово или художественный образ, которые воплощают идею определенного явления. Так, например, концепт `Творчество` включает следующие символы: Камена – символ искусств, творческого вдохновения, Кастальский Ключ – символ поэтического вдохновения, Лавр – символ славы, признания, успеха, Лира – символ поэзии, Мельпомена – символ сценического искусства, Муза – символ вдохновения, искусств, наук в образе женщины, Парнас – символ поэзии, Пегас, Пинд, Пиэриды – символы поэтического вдохновения.

Перифраза в лингвистической литературе рассматривается, главным образом, в качестве стилистического приема, заключающегося в непрямом, описательном, обозначении предметов действительности, в литературоведческой – как фигура и троп. Например, утро дней, ангел мой, баловень Венеры, баловень природы, бездна волн, царство Плутона, сны младенческих годов, нить жизни, годы золотые, вещун младой, дни весны, лета младые, поклонник граций; влачить дни, выпить чашу, петь любовь, спать вечным сном, сгореть душою, предаться нежности, пить из чаши бытия и другие. Перифразы в силу метафоричности и регулярной воспроизводимости послужили источником для формирования традиционно-поэтической фразеологии, например: лавровый венок (-венец), лететь душой, под покровом (чего), под сению (чего), терновый венок, курить фимиам, во (в) цвете (чего) лет (-сил), лить слезы, оседлать Пегаса.

Оксюморон – стилистический прием усиления выразительности за счет объединения в одном словосочетании слов с логически несовместимой семантикой. Ряд лингвистов включает оксюморон в состав тропов. Традиционно-поэтическая лексика и фразеология представлена и в этой разновидности выразительно-образных средств, например: сладостная грусть, веселье жизни хладной, горькое наслаждение, отрава сладкая («любовь»), очарованье роковое, милые мученья, пить огонь отравы сладкой («переносить любовные страдания»), сердца сладостные муки, сладость слез, темное утро года (т.е. юности), яд сладкий, волшебный яд желаний и другие.

4. Невозможно найти в словаре традиционно-поэтической лексики и фразеологии такие единицы, которые были бы лишены в коннотативной окраске эмоционально-экспрессивного компонента.

Например: агнец – «о кротком, безропотном человеке», амброзия – «аромат, приятный запах», ангел мой - «ласковое обращение к любимой», Аркадия – «символ идеальной счастливой жизни», безотрадный – «унылый, мрачный», влачить век – «жить безрадостно», воспылать страстью – предаться сильной страсти», восторги сладострастья – «чувственные наслажденья», время золотое, года весны – «юность», жар любви – «любовная страсть», лобзание – «поцелуй», очарование – «обаяние, чарующая сила кого-, чего-либо», пламенеть любовью – «быть охваченным любовной страстью», расцвести душой – «стать радостным, оживленным», царицы Геликона – «музы» и другие. Традиционно-поэтическая лексика и фразеология как показывает анализ, имеет, в основном, положительно-оценочную коннотацию и экспрессию «сладостности, нежности, пластичности, музыкальности» [Винокур, 1999: 241].

Итак, содержание культурной информации, представленной традиционно-поэтической лексикой и фразеологией, связано со следующими сферами реализации.

Во-первых, это романтический срез языковой картины мира, представленный культурными концептами: `Жизнь`, `Смерть`, `Любовь`, `Творчество`, Природа`.

Во-вторых, это языковые средства стиля художественной литературы (лирики) конца ХVIII-первой трети ХIХ вв.

В-третьих, – это совокупность образных средств - устойчивых и регулярно воспроизводимых тропов: метафор, сравнений, эпитетов, символов, перифраз, оксюморонов, представляющих интерес для исследования проблем исторической поэтики.

В-четвертых, это парадигма, обладающая положительно-оценочной и лирической эмоционально-экспрессивной окраской.

Кроме этого, традиционно-поэтическая лексика и фразеология - это категория исторической стилистики, связанная с историей формирования и развития норм литературного и художественного словоупотребления.

Таким образом, коннотация, как показывает анализ традиционно-поэтической лексики и фразеологии, есть один из способов хранения культурной информации.

Литература:

1. Апресян Ю.Д. Коннотации как часть прагматики слова // Избранные труды. Т.2. М., 1995.

2. Бабенко Л.Г. Русская эмотивная лексика как функциональная система. Свердловск, 1989.

3. Бельчиков Ю.А. О культурном коннотативном компоненте лексики // Язык: система и функционирование /Отв. ред. Ю.Н. Караулов. М., 1988.

4. Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т.7. М., 1955.

5. Винокур Г.О. О языке художественной литературы/ Сост. Т.Г. Вино-кур. М., 1991.

6. Говердовский В.И. История понятия коннотация // Филологические науки. 1979. N 1.

7. Максимов Л.Ю. Литературный язык и язык художественной литературы // Русский язык в национальной школе. 1967. N1.

8. Матвеева Т.В. Коннотация //Матвеева Т.В. Учебный словарь: русский язык, культура речи, стилистика, риторика. М.: Флинта: Наука, 2003.

9. Опарина Е.О. Лексика, фразеология, текст: Лингвокультурологичес-кие компоненты // Язык и культура. Сборник обзоров. Вып. 2. М., 1999.

10. Сапожникова О.С. К семантической систематизации коннотативных значений // Филологические науки. 2003. N 2.

11. Телия В.Н. Коннотативный аспект семантики номинативных единиц. М.: Наука, 1986.

12. Телия В.Н. Метафоризация и ее роль в создании языковой картины мира // Роль метафорического фактора в языке. М., 1988.

13. Токарев Г.В. К вопросу о типологии культурных коннотаций //Фи-логические науки. 2003. N3. С. 56-60.

14. Харченко В.К. Взаимодействие коннотативных признаков, созначе-ний в семантике слова // Лексические и грамматические компоненты в семантике языкового знака. Воронеж,1983.

15. Харченко В.К. Разграничение оценочности, образности, экспрессивности и эмоциональности в семантике слова // Русский язык в школе. 1976. N 3.

© Коурова О.И., 2004
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13



Скачать файл (279.8 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации