Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Поэтика русской литературы. К 70-летию профессора Юрия Владимировича Манна: Сборник статей - файл n1.doc


Поэтика русской литературы. К 70-летию профессора Юрия Владимировича Манна: Сборник статей
скачать (1451.5 kb.)

Доступные файлы (1):

n1.doc1452kb.24.12.2012 04:57скачать

n1.doc

1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   26

Ж. Зёльдхели-Деак

Различные источники и формы восприятия

русской литературы в Венгрии

(1830–1860-е годы)



Первые статьи о русской литературе увидели свет в Венгрии в 1820–30-е годы. Среди авторов есть такие авторитетные литераторы, как Ф. Тольди; но, как это бывает на первых этапах восприятия зарубежных литератур, наряду со статьями видных ученых печатаются сообщения, информации, статьи, неподписанные автором, или отмеченные незначительными именами. В этот период – и даже гораздо позже – информации о русской литературе восходят к очень разным по характеру и уровню источникам, общая черта которых, что они написаны не на русском, а чаще всего на немцком и французском, иногда на английском, на чешском языках. В некоторых случаях эти иноязычные статьи, в свою очередь, восходят к русским источникам. Например, статья Тольди "Русская поэзия" (1828), написана на основе немецкого источника, передающего мнение П. А. Плетнева1. Источником статьи "Новейшая русская новеллистика" (1840) послужила работа выдающегося чешского ученого Я.Э. Пуркинье, отражающая и идеи Белинского2. Нередки ссылки и на Булгарина. Позже, в 50–60-е годы, через французский журнал Revue des deux Mondes появляются статьи о русской литертатуре, написанные на основе работ, напечатанных в журнале Колокол.

Несмотря на такие, несколько хаотические условия, уже в эти годы вырисовываются определенные тенденции, свидетельствующие о про­цессе трансформации иностранных произведений под влиянием воспринимающей литературы. В Венгрии это было время господства романтического направления, которое сопровождалось общим инте­ресом к мировой литературе, особенно к культуре "экзотических" стран. Первые вести о русской словесности приходили именно с этим потоком "экзотики", ведь Россия в это время (и даже гораздо позже) считалась таинственной, экзотической страной.

Упомянутый Ференц Тольди, автор одной из первых венгерских статей о русской литературе, стал уже к середине 1830-х годов всеобще признанным авторитетом венгерской литературной жизни. Он теоретик романтизма, автор весьма значительных трудов об истории венгерской литературы, статей о теории художественного перевода. Тольди изучал зарубежные литературы не в последнюю очередь с целью извлечь пользу для отечественной литературы. Его перу принадлежит серия статей о литературах соседних народов (в том числе и статья "О настощащем состоянии московитской литературы", 1828), в которой он отстаивает идею гармонической духовной взаимосвязи между венгерской польской, чешской, русской и другими народами3.

Первые, разбросанные в разных журналах венгерские переводы русских произведений были напечатаны при совершенно неупорядо­ченных условиях: не было (и еще долго не будет) закона об авторских правах, не установлены еще принципы художественного перевода и т.д. В первые десятилетия знакомства венгерских читателей с русской литературой русские произведения в большинстве случаев переводились не с русского, а с иных языков, главным образом с немецкого и французского. Подбор произведений во многих отношениях определялся случайными факторами: выбор долго был ограничен прозведе­ниями уже переведенными на один из возможных языков-посредников; замечательные произведения чередовалис со слабыми, незначитель­ными. Русская литература долго (до середины 1850-х годов) была представлена исключително только прозой4. Первые русские прозведения, увидевшие свет на венгерском языке: Пушкин: Выстрел /1839, 1844), Булгарин: глава из романа "Мазеппа" (1834), "Где раки зимуют" (1839), Гоголь: "Записки сумашедшего" (1840), Царковский: Казацкая повесть/ (1840), Гоголь: Коляска (1847), Лермонтов: глава "Бела" из "Героя нашего времени" (1841), Гоголь: "Старосвеские помещики" (1853) Лермонтов: "Герой нашего времени" (1855), Пушкин: "Пиковая дама" (1855), Салтиков–Щедрин: "Губернские очерки" (три очерка, 1859), В.А. Вонлярлярский: "Большая барыня" (1859) и многие другие произведения, авторство которых до сих пор не установлено.

Особенно в первые десятилетия заметны последствия указанной неупорядочен­ности, а так же трансформирующее воздействие тради­ций воспринимающей венгерской литературы.

1. Увидели свет некоторые "анонимные", то есть, опубликованные без указания автора, рассказы. "Сказка о мертвом теле" Одоевского, например, напечатана как произведение народного творчества (1838), первое переведенное на венгерский язык произведениение Пушкина "Выстрел", под заглавием "Silvio" (1839), рассказ Булгарина "Где раки зимуют" (1839), глава "Героя нашего времени", "Бела", под заглавием "Черкешенка" (1841), и даже гораздо позже первый перевод "Аси" Тургенева, под заглавием "Anuska" (1859)5.

2. Некоторые переводы русских писателей выходят под именем переводчика. Напр., "Записки сумашедшего" Гоголя были впервые опубликованы под именем Эндре Поя, "Тарас Бульба" – как произ­ведение Л. Виардо, (Эде Керн, на основе текста Л. Виардо, 1860)6.

3. Порою русские произведения печатаются с указанием автора, но с определенными изменениями разного (сюжетного или/и стилисти­ческого) характера. В конце "Выстрела" (Silvio) Пушкина, напр., Силь­вио сохраняет за собой право опять вовращаться и повторять выстрел, в то время, как в оригинале он погибает в борьбе за освобождение Греции от турецкого владычеста. В первом венгерском (в основном добросовестном) переводе "Фауста" Тургенева (1866) изменен, а в переводе "Призраков" (1866) пропущен эпиграф7. Переводчик "Свидания" Тургенева (1862, Ф. Балаж), позволяет себе гораздо больше вольностей: сохраняется фабула оригинала, но текст мало чем на­поминает творческую манеру Тургенева – не воссоздаются особенно­сти речи героев, смягчается характеристика лакея, совсем не соот­ветсвует оригиналу добавленная венгерским (или немецким) перевод­чиком концовка. Как известно, Тургенев после описания встречи молодой крестьянской девушки с лакеем, который явно соблазнил и теперь собирается бросить ее, ничего не сообщает о дальнешей судьбе девушки и лишь мастерской картиной "увядающей природы", "сквозь невеселую, хотя свежею улыбку" которой, "казалось, прокрадывался унылый страх недалекой зимы", косвенно внушает читателю невеселые предчувствия относительно судьбы героини. Ф. Балаж (или немецкий переводчик), очевидно, считал очерк недостаточно "завершенным" сюжетно, и, сильно сократив описание природы, добавил концовку о смерти героини. "Через несколько месяцев я ходил на охоту по соседнему лесу, и устав, прилег на могилу, чтобы отдохнуть. "Акулина жила 17 лет", – прочитал я на кресте и невольно проронил слезу. Значит, она на самом деле не могла пережить неверность любви. Бедная Акулина! Я до сих пор храню увядший букет цветов, который она тогда уронила. Бедная Акулина!" Такая концовка, как и стиль всего перевода, ближе к стилю Карамзина, чем к сдержанному лиризму Тургенева8.

Такое свободное обращение с текстом оригинала, конечно, наблюдается и в других странах. Например, в России начиная с 20-х годов прошлого века, "массовый" прозаический перевод "приобрел сугубо ремесленный характер". И русские переводчики – ремесленники стремились передать в основном только фабулу переводимого произведения, но не обращали внимания на воссоздание стиля зарубежного писателя. Многие переводы, особенно английских авторов, сделались не с оригинала, а с немецких или французских переводов, как в Венгрии переводы русских произведений9.

В первом, сравнительно точном, переводе "Дворянского гнезда" Тургенева (переводчик Д. Грегуш, 1862)10, как и в переводах многих других произведений, обращает на себе внимание трансформация оригинала, стремление приблизить его к вкусам читателей, воспитанных на романтических произведениях11. Передача стиля Тургенева ставит и Грегуша (которого нелзья причислить к "ремесленникам"), и других венгерских переводчиков Тургенева этой эпохи, перед очень трудной задачей между прочим и потому, что в венгерской литературе нет прозы тургеневского типа, нет, значит, и соотвеутсвующего арзенала средств литературного языка. На мой взгляд, не Грегушш в первую очередь "виноват" в том, что в основном удачно переведенных лирических частях "Дворянского гнезда" сдержанный лиризм тургеневского текста местами заменяется пафосом, открытой романтической возвышенностью.

Иной характер носят изменения, имеющие целью создать венгерскую атмосферу в русском произведении. В некоторых случаях эта тенденция выражается лишь слабо. Грегушш, например, вызывает ассоциации с миром венгерской провинции лишь тем, что иногда передает нейтральные в русском тексте слова, имена собственные (сударыня, Лиза) венгерскими формами другого стилистического слоя, употребляемыми скорее в деревне, чем в городе ("tekintetes asszony", Цrzse")12.

В то время, как переводчик "Дворянского гнезда" старается, в основном, воссоздать характерные черты оригинала (или пока неиз­вестного мне посредника), классик венгерский поэзии Янош Арань, очевидно, руководствовался другими целями, когда переводил "Шинель" Гоголя. Он работал по немецкому тексту, сравнительно близ­кому к оригиналу, но довольно серому13, однако, обращал мало внимания на стиль своего источника. Арань создает очень колоритный, выразительный венгерский текст, изобилующий словами из народной лексики, фразеологическими оборотами, главным образом поговорками. Перевод свидетельствует о том же стремлении, которое отражается и во многих оригинальных стихотворных произведениях поэта: он старается, согласно принципам руководимой им "народно-национальной школы", обогатить венгерский литературный язык элементами крестьянского языка. Он пользуется в "Шинели", совершенно независимо от текста-посредника, словами из разных местных диалек­тов, в частности, трансильванскими диалектизмами, редкими в венгер­ском литературном языке. Такая "венгеризация" иностранного произ­ведения кое в чем соответствует "русификации" иностранных произведений. Корней Чуковский пишет о том, что в 1850-е годы русификация зарубежных писателей "приняла характер эпидемии". Чуковский вы­деляет из "русификаторов" И. Введенского, чьи переводческие принципы он хотя и считает с современной точки зрения неприемлимыми, но подчеркивает, что переводы Диккенса и Теккерея, выполненные Введенским, верно передают атмосферу оригинала и этим выгодно отличаются от других переводов эпохи14. И в Венгрии и в России делались попытки сформулировать требование сближения иностран­ного произведения к национальному характеру воспринимающей литературы. В Венгрии эта идея была выдвинута Ф. Тольди уже в 1843 г.15, и в дальнейшем она повторялась с некоторыми изменениями и другими литераторами. Янош Арань выдввигает требование перевода, верного идеям и форме оригинала, но добавляет, что переводчик не должен жертвовать идеями, силой оригинала, гладкостью его языка в интересах возни с формой. По его мнению, переводчик должен создать такой текст, какой создал бы автор оригинала, если бы он вырос в Венгрии16. Эти слова близки к высказыванию И. Введенского, писавшего в 1849 г. о своем переводе романа "Домби и сын" Диккенсу: "Понимая Вас как англичанина, я в то же время мысленно переносил Вас на русскую почву и заставлял Вас выражать свои мысли так, как Вы сами могли бы их выразить, живя и развиваясь под русским небом"17. Несмотря на то, что и Янош Арань чувствовал себя до известной степени "соавтором" произведения, но – в отличие от Введенского – он не позволял себе прибавления или пропуска целых абзацев, распространения авторского текста эпитетами, обстоятельствами, подробностями, отсутствующими в оригинале.

Романы Диккенса в переводе И. Введенского переиздавались до начала века, "Домби и сын" даже в советское время. И "Шинель" Гоголя в переводе Араня печаталась неоднократно отдельной книгой, и считается важной главой истории венгерского художественного перевода. Но венгерскими читателями ХХ в. язык первого перевода "Шинели" воспринимался гораздо более архаичным, чем оригинал русскими читателями и наших дней. (Это относится и к другим пере­водам русских произведений 1830-60-х годов, и до известной степени – в разной мере – и к оригинальным венгерским произведениям эпохи.) Кроме индивидуальных особенностей отдельных переводов это имеет несколько общих причин, вытекающих из различий процесса развития русского и венгерского литературных языков. Как пишет Б.В. Томашевский, "современный русский язык мало чем отличается от языка Пушкина", несмотря на то, что со времени Пушкина "появились мно­гие слова, кое-какие слова отпали; грамматический строй языка про­должал совершенствоваться"18. Этого нельзя сказать о венгерском литературном языке эпохи Пушкина и даже последующих за ней десятилетий. В венгерском литературном языке указанных лет, в частности, прошедешее время глагола имело и такие формы, которые уже давно стали устарелыми; личное местоимение "вы" имело такие синонимы, которые или совершенно устарели, или могут употребляться лишь в стилистически отмеченном контексте; многие из употреблявшихся тогда неестественных неологизмов исчезли из венгер­ского языка и т. д.

4. Следует особо отличать специфическую форму связи между литературами, адаптацию, которая еще заметнее, чем вышеприведенные примеры отдаляетсяся от оригинала и сближает трансформированный "вариант" к миру и литературным традициям воспринимаю­щей страны19.

В 1850–60-е годы и в Венгрии печатаются адаптации русских произведений. Их общая черта, что они выходят в свет как оригинальные произведения адаптирующего писателя, и что их действие отчасти или целиком происходит в венгерской среде, с венгерскими героями. Некоторые из них отличаются от оригинала и в жанровом отношении.

В 1853 г. в журнале ярко-романтического характера "Dйlibбb" вышел рассказ "Фаворитка Хана" как первое произведение Вильмоша Дёри, в будущем посредственного писателя но отличного художественного переводчика20. снову "Фаворитки хана" положен "Бахчи­сарайский фонтан" Пушкина, но главные героини – венгерки, место же событий в добавленных адаптатором эпизодах – Венгрия.

Позже, уже в 1860-е годы появились адаптации братьев Зилахи; эти тексты долгие годы считались их собственными произведениями. Писатели Карой и Имре Зилахи любили и с интересом переводили русскую литературу: Карою Зилахи принадлежит первый на венгерском языке перевод стихотворения Пушкина и одного из очерков "Зписок охотника". Имре Зилахи составитель и переводчик первой в Венгрии антологии русской поэзии ("Северное сияние" 1866), содержащей стихотворения и поэмы Пушкина и Лермонтова.

Среди сочинений Кароя Зилахи есть два рассказа, являющиеся несомненно адаптациями21. В первом ("Apropos и mal-apropos" 1861–62) налицо прямое заимствование отдельных сюжетных поло­жений и характеристик из романа Герцена "Кто виноват?". Сопо­ставление текстов доказывает, что Зилахи, действие рассказа которого разыгрывается в Трансильвании, перенес с некоторыми пропусками и вставками целые страницы герценовского романа. В рассказе Зилахи молодой, робкий теолог приезжает в дом помещика Зекулы в качестве домашнего учителя. Он влюбляется в приемную дочь помешика, Клару. Далее следует почти дословно взятая у Герцена сцена встречи учителя с женой Зекулы на балконе, недоразумение с любовным письмом, попавшим по ошибке к ней. Помещик выдает Клару за молодого учителя.

Несмотря на указанные совпадения фабулы, между характеристиками некоторых героев большая разница. Фигура Негрова, помещика-крепостника, в романе Герцена вызывает ненависть у читателей. Сюжетно соответсвующий ему образ Матэ Зекулы нарисован более мягкими красками. Правда, Зилахи показывает, как грубо он обращается с крестьянами, но к концу рассказа Зекула превращается в доброго старика, которого уже никто не боится. Еще более значительна разница между героинями. Люба честная, глубоко мыслящая женщина, она не бросает мужа, хотя любит уже Бельтова, и несчастная любовь приводит к ее гибели. Клара не отличается той моральной чистотой и честностью, на основе которой Любу можно поставить в ряд таких женских образов, как Татьяна "Евгения Онегина" или "тургеневские девушки". Она легкомысленна и цинична; выходит за молодого учителя без любви и в последствии (судя по прозрачному намеку Зилахи) становится любовницей барона, в доме которого они живут, и у которого служит ее муж. Вследствие изменений в обрисовке характера героини меняется и концовка: в отличие от судьбы Любы, судьба Клары не трагична.

Вторая адаптация Кароя Зилахи – "Лучезарные дни" (1864). Современник писа­теля, крупный венгерский критик Пал Дюлаи, довольно сурово оценивший его твор­чество, считал, что Зилахи "ни в одном рассказе не был так оригинален, нигде не проявил такого повествовательного таланта, как в этом произведении", в котором, по мнению критика, "чувствуется влияние русского писателя Тургенева"22. Дюлаи прав, когда ассоциирует "Лучезарные дни" с русской литературой, но в в данном случае речь идет не о влиянии Тургенева, а об адаптации первой части "Доктора Крупова" Герцена, которую Зилахи несколько расширил, ввел новые эпизоды и изменил концовку (слабоумный мальчик, который морально выше "нормальных", но грубых людей, тонет).

Имре Зилахи в 1867 г. напечатал романтический роман в стихах "Дремлющая любовь"23. Несмотря на то, что это произведение не обладает высокими художествен­ными качествами, в нем интересно сочетаются некоторые черты, восходящие к произ­ведениям двух самых популярных в Венгрии русских писателей, Тургенева и Пушкина. "Дремлющая любовь" – стихотворное переложение повести Тургенева "Фауст", напеча­танной на венгерском языке в 1866 г., в форме, напоминающей "Евгени Онегина" Пушкина24. В основе фабулы произведения Имре Зилахи лежат элементы (местами точные соответствия) повести Тургенева, но в венгерском "варианте" не воспроизводится форма писем и повествование ведется не от первого лица, а от автора. К романтическому стилю романа в стихах примешиваются сентиментальные элементы, подчеркиваемые и тем, что герой вместо "Фауста" читает героине "Вертера" Гете, а она отож­дествляет себя с Лотте (хотя в то же время ее имя, Маргит, всё-таки создает определенную ассоциативную связь с "Фаустом"). Такая замена "Фауста" "Вертером" способствует упрощению реминисцентного построения повести Тургенева, в которой опосредованно раскрывается сложное флософское содержание одного литературного произведения через другое.

У Тургенева таинственность некоторых мотивов далеко не так однозначна, как в венгерской адаптации. Например, первое появление призрака матери, по мнению героя, "воображение"; о том, "будто бы Верочке в саду ее мать покойница привиделась, будто бы ей показалось, что она идет к ней навстречу с раскрытыми руками" рассказывает мужу Веры горничная, а муж – герою повести, добавляя что это "вздор". Но в то же время муж говорит, что с Верой "в этом роде случались необыкновенные вещи", а в последнем письме герой пишет своему другу о том, что он "многому верит теперь, чему не верил прежде"25. Эта двойственность приближает таинственные мотивы тургеневской повести к "завуалированной" фантастике. В то же время в венгерской адаптации, не допускающей такого двойного объяснения, таинственность приобретает "явный" характер26.

В заключение необходимо отметить, что наряду с многочисленными случаями весьма свободного обращения переводчиков (и особенно адаптаторов) с текстом – посредником или оригиналом, уже в 1840-е гг., а тем более, в дальнейшем, усиливается тенденция к вос­созданию текста без значительных изменений. Уже упомянутые Карой Берци и Имре Зилахи, по собственному признанию, изучали русский язык; Берци перевел первые две строфы романа в стихах Пушкина и "Письмо Татьяны" с текста Боденштедта, а остальные главы с ори­гинала, но даже тогда пользовался немецким переводом для проверки27. С 1860-х годов постепенно растет число переводчиков русской прозы с оригинала. Однако даже в 70-е 80-е годы выходили в свет венгерские переводы значительных русских произведений (например, "Война и мир", "Анна Каренина" Л.Н. Толстого), сделанные по слабым текстам-посредникам. Но это уже тема другой статьи.
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   26



Скачать файл (1451.5 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации