Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Рансьер Ж. На краю политического - файл n1.doc


Рансьер Ж. На краю политического
скачать (3555 kb.)

Доступные файлы (1):

n1.doc3555kb.27.12.2012 10:38скачать

Загрузка...

n1.doc

  1   2   3   4   5   6   7   8
Реклама MarketGid:
Загрузка...


ББК 87.3 Р22

Рансьер Жак

Р22 На краю политического / Пер. с франц. Б. М.

Скуратова. — М.: Праксис, 2006. — 240 с.

ISBN 5-901574-55-9

Книга известного французского философа Жака Рансье-ра представляет собой сборник очерков, посвященных клю­чевым проблемам современной политической мысли. Через все рассматриваемые в сборнике проблемы красной нитью проходит мысль об исчерпанности традиционных подходов к осмыслению политики и о необходимости такой концепту­ализации этого феномена, которая не скатывалась бы ни в либеральное самодовольство, ни в пожирающий самого себя пессимизм, провозглашающий тщетность любого политиче­ского действия.

БВК 87.3

ISBN 5-901574-55-9 ©

© La Fabrique editions, 1998 © Б. М. Скуратов, пер. с франц., 2006 © А. Кулагин, оформление обложки, 2006 Издательская группа «Праксис», 2006

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие 7

Часть первая. От политического к политике 19

Конец политики, или реалистическая утопия 21

Использование демократии 65

Политическое, идентификация, субъективация 99

Часть вторая. Сообщество и его внешнее 111

Сообщество равных 113

Недопустимое 153

Дело другого 177

Часть третья. Десять тезисов о политике 193

Источники текстов 223

Примечания 225

От переводчика 235

ПРЕДИСЛОВИЕ

Представляя данное переработанное и дополнен­ное издание книги «На краю политического», необ­ходимо прежде всего охарактеризовать этапы рабо­ты, изменившей сам смысл названия. Первое изда­ние книги, опубликованное в 1990 г. и включавшее три текста, написанных между 1986 и 1988 гг., по­мещало вопрос о границах политического в контекст политической и теоретической ситуации, отмечен­ный навязчивой темой конца. В тысячах универси­тетских речей и речах государственных деятелей на все лады воспевался конец, которому суждено насту­пить после утраты иллюзий истории или револю­ции. Иногда в этих речах политическое причисля­лось к числу отживших древностей. Иногда, наобо­рот, провозглашалось возвращение политического. Но все это делалось ради того, чтобы возвестить од­но: отныне политика избавлена от всякого обетова­ния общественной эмансипации, от всякого горизон­та эсхатологического ожидания. Она-де вернулась к своей природе осмотрительного управления интере­сами сообщества. Губительное равенство уступало место расчету экономически выгодного и социально терпимого равновесия. Демократия, наконец-то пре­одолевшая свои революционные истоки, оказалась сведена к основанному на мнении большинства кон­сенсусу относительно равновесия интересов сообще­ства и его различных частей.

Между тем этот пресловутый триумф администра­тивного благоразумия сопровождался странными яв-

ПРЕДИСЛОВИЕ

лениями. В частности, во Франции новый разгул ра­систских и ксенофобских страстей бестактно заглу­шал гул официальных речей, возвещавших конец архаических конфликтов. Итак, на территории кон­ца начала вырисовываться новая сцена истоков. Это возвращение дополитической ненависти на сцену, занятую хорами постполитической мудрости, изо­бличало приверженность мыслителей «конца» тому телеологическому взгляду на историю, который они собирались преодолеть. Оно свидетельствовало о том, что все эти притязания на реалистичность впол­не укладываются в определенную метафорическую топографию политики. Тем самым возвращение до-политической ненависти приглашало нас сдвинуть вопрос об истоках и конце политики по направле­нию к общему вопросу о ее «краях», т. е. о различных способах наблюдения за разграничением ее террито­рии, полаганием ее границ, встречей с ее безднами. Это означало еще и возвращение к основополагаю­щим метафорам: к великой битве между морем демо­кратии и землей истинного у Платона; к Аристоте­левым умозрениям о совпадении между равновесием конститутивных принципов полиса и конкретным распределением его пространств.

Исходя из этого, оказалось возможным пересмо­треть понятийные и временные разделения, навя­зывавшиеся дискурсами о конце в качестве само со­бой разумеющихся вещей. Иными словами, появи­лась возможность переосмыслить представления о демократии, равенстве или сообществе, приняв двойную дистанцию: с одной стороны, по отноше­нию к тем, кто поздравлял себя с новым курсом раз­умной демократии, хороня безумные эгалитарные утопии и распри классовой борьбы, а с другой сто-

8

ПРЕДИСЛОВИЕ

роны, — по отношению к тем, кто видел здесь новое доказательство лжи демократической формы и эга­литарной риторики, прикрывающих реалии классо­вой эксплуатации. Речь шла о том, чтобы, дистан­цируясь как от тех, кто был удовлетворен деполи-тизацией, так и от тех, кто испытывал ностальгию по изобличению политической лжи, нащупать тре­тий путь — путь критики господствующих иденти­фикаций и оппозиций. В ответ на изобличения эга­литарного тоталитаризма я задался целью в статье «Сообщество равных» продемонстрировать внутрен­не проблематичный характер связи между эгалитар­ным принципом и всякой инкорпорирующей моде­лью сообщества. Столкнувшись с теми, кто испыты­вает ностальгию по «власти народа», или с теми, кто обвинял ее в прошлых заблуждениях; столкнувшись с изобличителями формальной демократии и с теми, кто был удовлетворен демократией либеральной, я отметил в статье «Использование демократии», что «власть народа» никогда не была явленностью са­мому себе некоего тотализирующего субъекта и что формы или видимость демократии не были ни по­кровом, наброшенным на эксплуатацию, ни юриди­ческими формами разумного управления общими интересами. А в статье «Конец политики» было по­казано, в какой степени так называемый конкрет­ный анализ и новая мудрость нашего fin de siecle бесхитростно воспроизводили самые что ни на есть стародавние формы описания и решения политиче­ской философии. Модные речи о массовой демокра­тии и о связях политического плюрализма с приу­множением наслаждений, предлагаемых рынком, попросту воплотили платоновский портрет демокра­тического человека. А новый реализм основанной на

9

ПРЕДИСЛОВИЕ

консенсусе демократии просто заменил различные формы соглашений, посредством которых Аристо­тель стремился отделить демос от него самого. «Ко­нец политики» стал конечной формой деполитиза-ции политического, являвшейся с самых истоков па­радоксальным принципом политического искусства. Возникновение новых архаизмов, сопровождавшее широковещательные декларации об умиротворен­ной современности, на самом деле свидетельство­вало всего-навсего о границах «психологии», на ко­торой зиждилось само это искусство. В своем уми­ротворении политики постмодернистская мудрость исходила из старой аристотелевской формулы: из «социальной» полимеризации возмущающих аф­фектов множественности. Но тогда научное управ­ление рассредоточенными формами наслаждения столкнулось с тем, что классическая психология по­литического не могла или не хотела познавать: со страстями исключающего Единого, оказавшимися примитивнее и опустошительнее, нежели все непри­ятности с множественностью. И вот, апория полити­ческого побудила нас переосмыслить политическое как топос мудрости, которой обладала анархическая и конфликтная мощь множественного.

Но пересмотр политического не был простым воз­вращением к его изначальным понятийным бере­гам; одновременно он оттенял еще и свойственные этому понятию двусмысленности. Если политиче­ское навязывало себя в качестве философского объ­екта мысли, то это происходило, веротяно, потому, что это нейтральное прилагательное удобно обо­значало разрыв с существительным политика в его обычном смысле борьбы партий за власть и осу­ществления этой власти. Разговор о политическом, а

10

ПРЕДИСЛОВИЕ

не о политике, означает, что мы говорим о принци­пах закона, власти и сообщества, а не о правитель­ственной кухне. Но нет никакого смысла в отделе­нии философского прилагательного от обычного су­ществительного, если это происходит для усиления двусмысленностей существительного. Заслуга слова политика, по крайней мере, в том, что им обозна­чается некая деятельность. А вот политическое за­дает себе в качестве объекта инстанцию обыденной жизни. Но это по видимости скромное положение на самом деле включает в себя предположение, из-за которого возникает вся проблема. Оно предпола­гает, что практика управления, юридические кодек­сы, управляющие жизнью коллективов и действия­ми борющихся групп, подчиняются одному и тому же принципу, одной и той же идее «совместной жиз­ни». И тогда мы видим два способа постижения это­го единства. Либо мы объясняем его сущностью че­ловеческого сообщества в целом, общим благом, к ко­торому таковое сообщество должно стремиться, или меньшим злом, защищающим его от мучительных страстей. Либо же мы рассматриваем эту инстанцию как выражение некоего образа жизни или какого-ли­бо типа общества. В обоих случаях узел политическо­го вопроса оказывается сведенным к точке пересече­ния между практиками управления и формами жиз­ни, полагаемыми в качестве их основания. Этот узел сводится к вопросу о власти, к основополагающим страстям, поддерживающим отношения между го­сподством и рабством, или к модусам жизни, наделя­ющим эти отношения тем или иным стилем. И тогда мысль о политическом колеблется между двумя по­люсами: психологической трагедией страстей любви и ненависти, страха и жалости, рабства и господства,

11

ПРЕДИСЛОВИЕ

которую при случае сменяет великая теолого-поли-тическая драма, — и социологической комедией нра­вов, которые господствуют над той или иной формой законов и власти, комедией, которую при случае сме­няет этика или феноменология «совместной жизни». Тем самым ход размышлений книги «На краю по­литического» подчинился условиям своего объекта, тому, что навязывала понятийная логика этого объ­екта; а навязывала она мысль политического искус­ства, которое умиротворяет сообщество хитроумным улаживанием страстей множественного, с одной сто­роны, и мысль демократии как стиля жизни, руково­дящего известным стилем политической сплоченно­сти, с другой. Этот ход размышлений стремился до­вести до собственного предела и даже перелицевать каждую из упомянутых мыслей: в ухищрениях, с по­мощью которых Аристотель воображает, будто по­правляет демократию, он искал принцип уловок, по­средством которых сама демократическая практи­ка сопротивляется законам господства и отвергает страсти коллективной ненависти. Из платоновской теории демократии как стиля жизни упомянутый ход размышлений стремился извлечь принцип об­щего опровержения критики «формальной демокра­тии» и сведения демократии к паре «либеральная де­мократия — правовое государство». Тем самым бы­ла предпринята попытка обратить против нее самой логику, присущую традиции политической филосо­фии в том виде, как ее можно выразить в несколь­ких существенных положениях: политика есть ис­кусство управления жизнью сообществ; демократия есть стиль жизни людей множественного; политика есть искусство преобразовывать закон демократиче­ского множественного в принцип жизни сообщества.

12

ПРЕДИСЛОВИЕ

Но эта логика необратима. Ее переворачивание оборачивается разрывом. Необходимо утверждать два основополагающих контрпринципа: политика — не искусство управлять сообществами, это форма че­ловеческого действия, основанного на разногласии, исключение из правил, согласно которым осущест­вляется сплочение человеческих групп и руковод­ство ими. Демократия не является ни формой управ­ления, ни стилем общественной жизни; это режим субъективации, в котором существуют политиче­ские субъекты. Это двойное контрутверждение пред­полагает разрыв с идеей политического как сущнос­тью совместного бытия. Оно предполагает отделение мысли о политике от мысли о власти. Именно такое отделение я стремился обосновать в статье «Полити­ка, идентификация, субъективация», отделяя поли­цию1, как искусство управления сообществами, от политики как проведения в жизнь идеи равенства. Эта диссоциация позволяла предоставить политиче­скому более отчетливо очерченный статус: политиче­ское становилось местом противостояния двух прин­ципов полиции и политики, системой форм, в кото­рых первая оказывается привязанной ко второй.

Как раз эти понятия я пытался с тех пор разраба­тывать в систематической форме в книге «Разногла­сие»2. Именно их я попытался резюмировать в деся­ти «Тезисах о политике», разработанных в 1996 г., т. е. спустя десять лет после публикации самого ран­него текста из этого сборника, «Использование демо­кратии». Тогда заглавие «На краю политического» обозначает не просто движение, которое возводит те­мы воображаемого3 «конца политики» к обобщенно­му исследованию метафорической топографии по­литического. Тем самым оно обозначает эволюцию

13

ПРЕДИСЛОВИЕ

мысли, вынужденной влачить за собой это двусмыс­ленное понятие политического и в конце концов от­казывающейся от своего единства, ради того, что­бы попытаться осмыслить условия возникновения и распада тех конкретных форм субъективации, кото­рые время от времени — поверх законов господства и уставов, руководящих коллективами — способ­ствуют существованию такой сингулярной фигуры человеческого действия: политики как основанного на разногласии обозначения разделения ощутимо­го, используя которое, господство навязывает ощу­тимую очевидность своей легитимности; демократии как парадоксальной власти тех, у кого нет права осу­ществлять власть.

Между текстами, собранными восемь лет назад, и теми тезисами, в каковых синтезируется то, что, как я полагаю, сегодня можно сказать о политике, я вставил три эссе, опубликованные в промежут­ке в разных местах. В «Политике, идентификации, субъективации», тексте, возникшем благодаря при­глашению к участию в 1991 г. в американской дис­куссии по вопросу об идентичностях, я предложил несколько принципов перераспределения понятий политического и политики, а именно — несколько принципов интерпретации политической субъекти­вации как специфического режима субъективации. Мыслить политическое фактически означает мыс­лить природу и действия его особого субъекта — вместо того, чтобы выводить их из некоей общей те­ории субъекта, которая всегда сводит их к вопросу о субъекте власти. «Дело другого», текст, возникший в результате дискуссии об Алжире, состоявшейся в 1995 г., рассматривает частный случай принципов этой субъективации, то, что я назвал включением не-

14

ПРЕДИСЛОВИЕ

возможной идентификации. Текст «Недопустимое» возник благодаря встрече двух, на первый взгляд, независимых событий: дню чествования творчества Жана Боррея, состоявшемуся в июне 1993 г., т. е. тогда, когда образовался обширный консенсус во­круг законов Паскуа об иммиграции и национально­сти. Мне показалось, что это совпадение благоприят­ствует размышлениям о границах политики и лите­ратуры, о способах, какими одна и другая сходятся между собой в противостоянии тому объекту, какой по определению невозможно включить в нашу эпо­ху, — и его торжественно из нее исключают благода­ря мудрости некоего премьер-министра-социалиста: «вся нищета мира».

Были также тексты, написанные по случаю, как, например, «Использование демократии», — речь, произнесенная в 1986 г. на коллоквиуме о демокра­тии, проведенном в Чили, где еще действовал комен­дантский час; в это же время студенческое и лицей­ское движение против отбора учащихся вывело сот­ни тысяч манифестантов на парижские улицы; или еще «Конец политики», текст, прочитанный в 1988 г. на франко-бразильском коллоквиуме на вневремен­ную тему власти, текст, который актуальные собы­тия превратили в конкретный комментарий к прове­дению текущих президентских выборов. Аналогич­ным образом развитие нового расизма во Франции или этническая война в Боснии послужили отправ­ными точками для нескольких подобных работ. Да­вать анализ границ политического означает также изучать способы, посредством которых распоряди­тели общественного мнения используют конкретные обстоятельства ради того, чтобы остановить тече­ние так называемых политических дел, — дел, каса-

15

ПРЕДИСЛОВИЕ

ющихся заинтересованных лиц в правительстве, — и поставить вопрос о том, что может означать само «политическое». И, может быть, политика в целом состоит в том, чтобы вычертить на поверхности, за­нятой непрерывным управлением экономически­ми интересами и социальным равновесием, контуры действий и целей, присущих политическому.

Эта идея обстоятельств предписывает определен­ное использование собранных таким образом тек­стов. Каждый текст можно рассматривать как осо­бую сценическую постановку, цель которой состоит в том, чтобы представить некий «вопрос дня», что­бы выявить то, что важно для самой идеи политики как особого модуса человеческой деятельности. Тем самым каждый текст зависит и от ситуации, из ко­торой он исходит, и из теоретической сценографии, разработанной по его поводу, возникшему благода­ря взаимодействию между конкретными эмпириче­скими фактами и известным способом личной трак­товки политического вопроса. Определенные факты ушли в прошлое, определенные формы их разра­ботки представляются мне сегодня несовершенны­ми. Я не мог бы ретроспективно видоизменить их, не избавившись от самого смысла работ. Но для ме­ня не было смысла оставлять двусмысленные фор­мулировки там, где было возможно сделать их яснее и точнее — в самих терминах вызвавшей их пробле­мы. Не было смысла и оставлять рассуждения, от­влекающие внимание от того, что было собственной целью анализа. Тем самым — не изменяя организа­ции этих текстов — я кое-где вносил исправления, которые, как мне казалось, служат устранению неко­торых двусмысленностей и позволяют замечать дви­жение перспектив, открытых для меня соответству-

16

ПРЕДИСЛОВИЕ

ющими текстами. Я больше, таким образом, заботил­ся о том, чтобы сохранить аутентичность текстов, нежели о том, чтобы сделать их полезными для тех, кто прочтет их сегодня.

Первое издание «На краю политического» бы­ло опубликовано в 1990 г. в издательстве «Озирис». Я благодарю директора этого издательства, Даниэ-ляЛе Биго, за то, что он дал этому новому варианту книги увидеть свет. Благодарю также Стефани Гре-гуар и Эрика Азана, которые сочли, что эта книга до­стойна новой жизни. Наконец, моя признательность обращена ко всем, чье разнообразное участие в тече­ние десяти лет побуждало меня непрестанно возоб­новлять занятия моим ремеслом.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

1 КОНЕЦ ОБЕЩАНИЯ

Конец политики, слухи о котором сегодня разносят­ся повсюду, зачастую описывается как конец опреде­ленного периода времени, которое само отличается известным режимом использования времени, режи­мом обещания. Во французском правительственном мире этот конец достаточно отчетливо символизиру­ется переходом от первого ко второму социалистиче­скому семилетию. В 1981 г. социалистический канди­дат в президенты дал сто десять обещаний1. Не сто, а сто десять. Сущностью обещания является избыток. В 1988 г. кандидат был переизбран, и никто не спра­шивал его, как он сдержал обещания. Напротив то­го, просвещенное общественное мнение ставило ему в заслугу то, что за одним исключением, к которому я еще вернусь, он больше не делал обещаний. Дело в том, — говорили мудрецы, — что за семь лет мы вме­сте с ним разменяли столетие. Мы отбросили «пыль­ный философско-культурный корпус» прошедше­го, XIX столетия, столетия грез о народе, обетовании коммун и островов утопии; столетия такой полити­ки будущего, которая разверзла бездну, куда едва не низверглось наше столетие. Новая позиция нашего президента-кандидата состояла в том, что он нако­нец-то усвоил урок, совершив поворот от одного ве­ка к другому. Ибо злом оказалось как раз обещание: жест, выдвигающий коммунитарный телос, осколки которого падают смертоносными камнями. С прези-

21

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

дентом, не дающим обещаний, политика наконец-то изобличила свою длительную сделку с идеями буду­щего и с идеями «другого места». Политика переста­ла быть тайным путешествием к островам утопии, отныне она отождествлялась с искусством вести суд­но и плыть по волнам; с естественным и умиротво­ренным движением роста, этого про-изводства, ко­торое примиряет греческую physis с повседневным искусством продвигаться шаг за шагом; с этим про­изводством, в которое безумный век внес путаницу смертоносным жестом обещания.

Известная идея конца политики формулирует­ся таким образом: секуляризовать политику, как се­куляризовались все остальные виды деятельности, касающиеся производства и воспроизводства инди­видов и групп; отбросить иллюзии, сопряженные с властью, с волюнтаристской репрезентацией поли­тического искусства как программы освобождения и обетования счастья. Оставить уподобление полити­ческой potestas2 imperium'y3 какой-либо идеи, тело-са какой-либо группы; приблизить политику к мощи секуляризованных видов деятельности: труда, об­мена и наслаждения; помыслить осуществление по­литического синхронным с ритмами мира, с шумом мира вещей, с круговоротом энергий, информации и желаний: реализация политики должна быть все­цело в настоящем, когда будущее станет всего лишь экспансией настоящего, разумеется, ценой соответ­ствующей дисциплины и экономии. Такова новая темпоральность, к которой нас теперь привели ре­алистические умы. Они считают, что мы, опоздав на несколько десятилетий, наконец-то вступили в XX век.

Конечно же, все это происходит с запозданием.

22

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

В первую очередь, из-за странной конфигурации со­временных эпох. Значительную часть нашего ве­ка, — утверждают реалистические умы, — состав­ляло всего лишь будущее (порою кошмарное) века прошедшего. Умиротворение случилось само собой благодаря тому, что наш век отождествился с веком XXI. Этот промежуток между двумя веками был вре­менем, предназначенным для того, чтобы завершить революцию, т. е. довершить сразу и разрушение ко­ролевского модуса политики, и разрушение револю­ционного образа этого разрушения, чтобы вступить, наконец, в гомогенное время, в темпоральность, из­бавившуюся от бремени королевского достоинства и прошлого, и будущего.

Этому времени, которое уже не разделено обеща­нием, должно соответствовать избавленное от раз­деления пространство. Правительственная идиома охотно называет такое пространство центром. И это не название партии среди других партий, но родовое имя новой конфигурации политического простран­ства, свободное развертывание некоей силы консен­суса, адекватной свободному аполитичному развер­тыванию производства и товарооборота. Но если и легко декретировать начало и конец времен, то эм­пирическое обнаружение этой конфигурации ставит другие проблемы. Центр постоянно скрывается из виду. Кажется, будто конец политики, скорее, разде­ляется на два не совпадающих между собой конца — конец обещания и конец разделения, виртуально производящих две партии «конца политики»: пар­тию нового времени и партию нового консенсуса.

Президентские выборы во Франции в 1988 г. тоже можно рассмотреть как притчу на описываемую те­му. Проигравший кандидат, премьер-министр Ши-

23

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

рак, фактически отождествлялся с идеей нового вре­мени. Столкнувшись с кандидатом, которого Ши­рак характеризовал как старого человека обещания и XIX века, он отстаивал молодость грядущего ве­ка, динамизм предпринимательства, способствую­щего развитию нового. Ширак приглашал нас по­просту избрать молодость против старости, признать очевидность, с которой сегодня осуществление вла­сти уподобляется простому развертыванию сил и возможностей. Он стремился вновь замкнуть пока­явшегося кандидата в кругу обещания, заставить его высказать именно то, что покаявшийся старался скрыть, не обещая больше ничего: он доказывал, что его соперник является безнадежным человеком обе­щания, человеком, который возвещает то, что он не в силах реализовать; который выкидывает старые вещи вместо того, чтобы постепенно создавать но­вые. Человеку старого обещания, обещающему ста­рику, который уже не может или не осмеливается в этом признаваться, противостоял тогда в лице кан­дидата-премьер-министра динамичный человек, тот, кто проводит в жизнь новое, победитель, способный ввести нас победителями в третье тысячелетие.

Акцент был сделан на дискурс мощи, которая есте­ственным образом должна осуществиться во власти, тогда как обещание делает власть немощной или безумной. Причем, судя по всему, это единственный дискурс, логически связанный с мыслью о конце обе­щания, о политике за пределами идеологии, полити­ке, безраздельно господствующей над учеными или популярными органами общественного мнения. Это дискурс, царящий над повседневностью улиц. Одна­ко несмотря на это, или как раз из-за этого, он дей­ствовал отнюдь не бесперебойно. Господствующий

24

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

социологический дискурс, как будто бы созданный для того, чтобы господствовать вечно, не действовал, по крайней мере, один день: день телевизионных де­батов, когда кандидаты играли ва-банк. В этот день молодой и динамичный премьер-министр4 убедился на собственном опыте: того, кто сам от этого отка­зался, невозможно обязать ни обещать, ни предать обещание. Невозможно обязать его метать пагубные шары. Он стремился обязать своего противника при­знать двоицу, состоящую из обещания и могущества, из речей и реальности, из людей, никогда не выпол­няющих обещания, и людей непрерывно прогресси­рующего динамизма. Но существует по меньшей ме­ре одна ситуация, когда это дискурсивное разделе­ние, проникающее во все речи времени, услышано не было — ни теми, кому оно адресуется, ни зрите­лями, судившими словесный поединок: ситуация мо­мента вывода — когда речь идет о том, чтобы выве­сти власть из ее возможности, чтобы преобразовать «эксгибиционизм» власти в доказательство способ­ности к власти и права на власть.

Итак, что же произошло, и почему столь естествен­ный вывод не сыграл решающей роли? Случился су­щий пустяк. Перед лицом кандидата, который из­влекал власть из могущества, чтобы помочь нам войти в грядущее тысячелетие, его противнику ока­залось достаточным показать другой берег — берег не путешествия, а бездны; высказать не обещание, а его противоположность, обещание худшего. Таким оказалось единственное в своем роде обещание, о ко­тором я только что говорил. Президент-кандидат в данном случае не обещал ничего, кроме худшего: ра­спри, гражданскую войну — и все это, если поддать­ся соблазну двоицы. Войну, которой мы как будто из-

25

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

бежали, он возвратил на сцену благодаря обещанию в качестве страшного горизонта выбора. Тем самым президент-кандидат призвал политическое к дру­гой цели, к иному пределу. И этого оказалось доста­точным, чтобы показать пустоту двоицы обещания и могущества; чтобы утверждать, что в самом своем немотствовании он имеет в виду одну вещь: собрать Единое, сохранить соединительную черту, удержи­вающую общество на краю бездны. Политике как ис­кусству продвигать энергии мира вперед президент-кандидат противопоставил политику как искусство препятствовать гражданской войне разумным при­менением соединительной черты. В самих формах правительственной риторики слышалось вот что: неверно, что множественное успокоится само собой, устранив старые дуализмы. Тем самым отношение единицы, связанной с собранием, и двоицы разлада отсылалось теперь к такому искусству, как полити­ка, и к такой добродетели, как авторитет.

2 ВОЗВРАЩЕНИЕ АРХАИКИ

Итак, обещания худшего было достаточно, чтобы преобразовать пространство конца политического; чтобы свести его к легендарному ландшафту исто­ков политического. Это обещание извлекало potestas с совсем другой стороны, не из чистой potentia про­изводительных энергий, которые, как утверждалось, являются будущим политического, но из тех мифи­ческих оснований, что ему предшествуют, из auctori-tas мудреца. Претенденту, стремившемуся доказать свою мощь подведением счетов, президент-кандидат ответил попросту следующее: оба мы одинаково не­способны продвигать дела вперед. Но мы не равны

26

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

по отношению к другому: к предварительному усло­вию, которое следует принять во внимание перед всяким предприятием ради того, чтобы заранее от­вести угрозу разлада. Перед этой угрозой potestas со­вершенно естественно утверждалась со стороны то­го, по мнению которого «дух» конституции нашей Пятой Республики признает высшую добродетель, первую добродетель, auctoritas. Auctoritas — это до­бродетель, существовавшая до закона и осуществле­ния власти, добродетель, которая, как говорит нам Тит Ливии, пришла к нам вместе с греком Евандром, сыном Гермеса, оказавшимся на берегах Тибра, на территории латинян, до потомков Энея-троянца, до основания Рима. Евандр — сообщает нам Тит Ли­вии — принудил пастухов к повиновению auctori-tate magis quam imperio5, больше признанным пре­стижем личности, чем инсигниями и принуждаю­щими средствами командования. Тит Ливии тотчас же приводит нам причину этого авторитета. Евандр был venerabilis miraculo litterarum6. Он внушал ува­жение из-за чудесной соотнесенности с письменнос­тью, с тем, что говорится и пишется, что возвещает­ся и истолковывается посредством букв.

Таково изначальное соотношение между auctori­tas и буквой. Auctor — это специалист по послани­ям. Он — тот, кто умеет различать смысл в шуме ми­ра. Евандр, сын посланника богов и жрицы, очевид­но, является образцовым auctor'ou. В шуме ссоры волопасов на берегу реки из-за кражи волов и убий­ства он умеет различать присутствие божественно­го, присутствие бога Геркулеса под видом волокрада. Евандр опознает божественное послание и улажива­ет ссору. Это чудо о буквах.

Чудо, очевидно, внушает уважение. Тем, кто стре-

27

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

милея загнать президента-кандидата Миттерана в угол обещания, заставить его в чем-то признать­ся, Миттеран ответить не сумел. Он предпочел чудо о буквах. И называлось оно «Письмо ко всем фран­цузам». Остроумцы тотчас же начали зубоскалить: кто же из тех, кому адресовано такое толстое пись­мо, прочтет его? Бездонная наивность остроумцев, тех, для кого слова на бумаге никогда не выдержи­вают столкновения с реальностью... Между тем от­вет очевиден. Количество прочитавших это письмо ничего не значит. Существенно то, что оно адресова­но и подписано. Я не недооцениваю ни смысла демо­кратической педагогики, вдохновлявшей это пись­мо, ни гражданского смысла и желания произвести выбор со знанием дела, которые могли вызвать вни­мание читателей. И все равно существенное в дру­гом. Встретившись со спортсменом с хорошими зу­бами, президентский спичрайтер сделал очевидным, что противник этого спортсмена — совсем иной пер­сонаж, деятель, творящий miraculum litterarum, auctor.

Известна любовь президента Миттерана к писате­лям. Остроумцы, для которых политика представля­ет собой зрелище, полагали, что он взращивает ин­теллектуалов для галерки. Но auctor — нечто со­вершенно иное, нежели интеллектуал. Auctor есть некий гарант. Это тот, кто владеет письмом, кто мо­жет распутывать смысл и последовательно находить справедливость в шуме мира; стало быть, это тот, кто способен умиротворить письмом крики ссоры, объединить людей способностью различать смысл, приносить мир той способностью, которая предше­ствует осуществлению власти. Это тот, кто противо­поставляет динамизму производительных энергий

28

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

символическую способность увеличения могущества посредством расшифровки смысла, а значит — спо­собность к гармонизации общества на основе консен­суса. Итак, в великом консенсусе относительно мо­дернизации, по видимости предоставлявшей един­ственный выбор между молодым и старым, выбор, который современная жизнь всегда делает в одном направлении, появилась черта радикального архаиз­ма. Молодому и динамичному человеку, воплощаю­щему производительные силы, не удалось заставить нас признать свои способности, которые дали бы ему право на то, чтобы привести нас на порог третьего тысячелетия, тысячелетия умиротворенного обще­ства и секуляризованной политики. На предполага­емом острие современности, в провозглашенный ре­шающим момент дефляции политического проби­вает себе путь архаизм старого политика, каковому удается занять известное с незапамятных времен ме­сто auctor'a., создающего грань бездны, тревоги, ря­дом с которой он ведет себя как гарант; гарант опе­рации умиротворения, которой суждено было воз­никнуть из самой спонтанности секуляризованного мира и которую он проводит, используя, в свою оче­редь, секулярное искусство, архаическое искусство политики. Ибо старый auctor предлагал задачу, про­возглашаемую повсеместно именно как задача со­временности: секуляризовать политическое, деми­литаризовать его, устранить в нем все, что функцио­нально не предназначено для максимизации шансов на успешную совместную жизнь, что не предназна­чено для простого управления социальным.

Он превратил это умиротворение в задачу полити­ки. Но — вместе с ним — выявил сам парадокс поли­тики, понимаемой как искусство правителей, поли-

29

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

тики в том виде, как стародавний союз малых пра­вительственных практик и великих философских теорий навязал ее нашему восприятию. Задача этой политики определяется как вычитание политическо­го. Это вычитание может описываться двумя спосо­бами — в зависимости от способа, каким обыгрыва­ют соотношение между категориями социального и политического. Вычитать политическое означает, в одном смысле, сводить его к умиротворяющей функ­ции отношений между индивидами и коллективнос­тью, разряжая от нагрузки и символов социального разделения. В другом смысле это означает упразд­нять символы политического разделения в поль­зу экспансии, чистого динамизма общества. Но эта двойная замена социального на политическое, а по­литического на социальное несовместима со спон­танностью эпохи и с шумом деятельности, которая может провести эту замену. По логике политическо­го искусства Единое разумного собрания соотносит­ся не с требованиями предстоящей нам работы, но с представлением об архаической бездне, которая всег­да окружает нас. Взаимное умиротворение социаль­ного и политического — дело для старика, стародав­нее дело, всегда признававшееся политическим ис­кусством в качестве своей парадоксальной сущности. Политическое искусство есть искусство, состоящее в подавлении политического. Это операция по само­вычитанию. В таком случае, возможно, «конец поли­тики» является всего-навсего ее свершением, всегда молодым свершением, осуществленным вследствие ее архаичности. И, может быть, как раз по поводу этой двойственности tekhne politike1 философия не­престанно теоретизировала, в обход оппозиции меж­ду «древними» и «новыми». И как раз этот вечно мо-

30

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

лодой «конец политического» философия всегда рас­полагала по соседству с мыслью об истоках.

3 АРИСТОТЕЛЬ И ЦЕНТРИСТСКАЯ УТОПИЯ

Доскональное рассмотрение этого соседства начала и конца потребует пересмотра понятия классической политической философии в полном объеме. Здесь я этого делать не буду8. Отмечу лишь одну проблему мимоходом: характеризовать вслед за Лео Штраусом «Государство» или «Политику» в качестве произве­дений и парадигм политической философии9 означа­ет, может быть, затушевывать изначальное напряже­ние в отношениях между философией и политикой: совпадение между стремлением «делать взаправду всю политику», отстаиваемым в «Горгии», и жела­нием положить конец политике, больше не слышать разговоров о ней. Во всяком случае, положить конец политическому, как оно нам задается, его спонтанно­му демократическому состоянию, а именно анархи­ческой саморегуляции множественного посредством решения большинства. С точки зрения Платона де­мос — это нестерпимая фактичность грубого живот­ного, которое занимает сцену политического сообще­ства, никогда не будучи, однако, при этом субъектом. И точнее всего его квалифицирует имя охлос: тол­па [tourbe] народа, т. е. бесконечная турбулентность групп индивидов, индивидов, всегда отличающих­ся от самих себя и живущих, предаваясь поперемен­но то желанию, то мучительным страстям. Исходя из этой констатации, определяется изначальная двой­ственность, а именно, одновременно и полностью имманентное, и радикально трансцендентное отно­шение философии к политическому, которое препят-

31

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

ствует существованию чего-либо похожего на «поли­тическую философию».

Может быть, больше, чем в радикализме его пла­тонического переоснования, этот раскол являет свою сложность в более замаскированном напряже­нии, одушевляющем «Политику» Аристотеля. Внеш­не простая цель подчинения множественного зако­ну Единого оказывается фактически затушеванной из-за никогда не устраняемого разрыва между дву­мя способами помыслить политическое искусство, подходить к вопросу множественного: и как к орга­низации человеческого сообщества согласно telos'y разумного существа, и как к средству борьбы с са­мим фактом социального разделения. Тем самым в «Политике» раскрываются два истока политическо­го: существует благой исток, изложенный в начале Книги I: отличие животного phone10 от человеческого logos'а, присущее logos'y свойство доносить до сооб­щества чувство полезного (sympheron) и наносяще­го ущерб (ЫаЪегоп), открывая тем самым общее при­знание справедливого и несправедливого. Но суще­ствует и дурной исток, изложенный в Книге IV, тот, что привязывает логику принципа противоречия к фактичности некоего положения вещей. В каждом полисе имеются богачи и бедняки. Эти группы par excellence образуют элементы, партии полиса, пото­му что они обозначают единственные принципы, не являющиеся совместимыми. Всегда можно вообра­зить земледельцев, становящихся воинами, или ре­месленников, заседающих в Boule11. Но никакой ре­жим не может сделать так, чтобы одни и те же люди были бы одновременно богатыми и бедными. В каж­дом полисе политический вопрос начинается вме­сте с возникновением массы aporoi, тех, у кого нет

32

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

средств, и небольшого количества euporoi, тех, у ко­го они есть. Всякому полису ведомы эти два несво­димых компонента, всегда находящихся в состоя­нии виртуальной войны, всегда представленных и репрезентированных самим себе через имена, каки­ми они себя называют, и через принципы, в каких они узнают друг друга и которые они извлекают из этих имен: свобода (eleutheria) для массы бедняков, добродетель (arete) для небольшого количества бога­чей. Итак, богачи и бедняки постоянно берутся за об­щее дело, за дело их среды, находясь в тисках при­были и почестей, материальных интересов и вообра­жаемых денежных вложений.

Таков факт. После того как Солон отменил в Афи­нах долговое рабство, всякий полис стал включать в себя массу бедняков, которые непригодны для того, чтобы быть законниками и властвовать, но которые, тем не менее, живут в полисе и являются свобод­ными людьми, сохраняя за собой общее имя, общее право на политическую общность, свободу. Отсюда второе определение политического искусства, пред­ставляющего собой — в современных терминах — искусство иметь дело с непримиримыми компонен­тами, с этим соприсутствием богачей и бедняков, от которых никогда невозможно избавиться и которые остаются связанными с центром полиса.

Эту первую задачу политики можно очень точно описать в современных терминах политической ре­дукции социального (т. е. распределения богатств) и социальной редукции политического (т. е. распреде­ления властей и связанных с ним воображаемых ин­вестиций). С одной стороны, речь идет о том, чтобы посредством распределения прав, нагрузок и контро­ля умиротворить конфликт между богачами и бедня-

33

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

нами; с другой — речь идет о том, чтобы в спонтан­ности социальных действий найти умиротворение страстей, касающихся занятия центра. Идеальное решение, идеальное сведение политического к со­циальному идет от омонимии к изоморфности: нуж­но, чтобы центр был в центре, чтобы политический центр (meson) полиса был занят средним классом (to meson), классом тех, кто не являются ни богаты­ми, ни бедными, ни aporo'i, ни euporo'i, кто не дол­жен перемещаться, двигаться между своим социаль­ным пространством и политическим центром. Тогда центр — уже не центр напряжений, распространя­ющихся от края или в сторону края. А нагрузки — arkhai — между которыми распределяется arkhe (власть над полисом) — уже не добыча, на которую набрасываются одни, и не бремя, от которого бегут другие. В этом решении, изложенном в Книге TV, со­вершенная политика тяготеет к самоустранению. Совпадение между центром и серединой приво­дит к тому, что становится «совсем легко» слушать­ся логоса, логоса, который тем самым предстает не столько как топос дискуссии, сколько как некая си­ла, которой мы подчиняемся подобно тому, как жи­вое существо подчиняется законам своего организ­ма. К несчастью, это позитивное решение остается идеалом. Такого режима мы не находим нигде или почти нигде. Но и на это у Аристотеля есть позитив­ное, социологическое объяснение. Полисы слишком малы. Нет места, где бы развивался средний класс. Можно сказать, что здесь мы имеем дело с интуици­ей будущего. Идеалу полисной демократии Аристо­тель противопоставляет подлинное будущее демо­кратии, режим среднего класса, свойственный госу­дарствам-нациям современной эпохи. Но, возможно,

  1   2   3   4   5   6   7   8



Скачать файл (3555 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации