Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Ковалева Л.И. Дискурсы мужская воля и женское тело как конституирующие элементы модели гендерных игр - файл n1.doc


Ковалева Л.И. Дискурсы мужская воля и женское тело как конституирующие элементы модели гендерных игр
скачать (86.5 kb.)

Доступные файлы (1):

n1.doc87kb.06.01.2013 14:13скачать


n1.doc

Л. И. Ковалева.

Университет Российской академии образования г. Красноярск.
Дискурсы «мужская воля» и «женское тело»

как конституирующие элементы модели гендерных игр.
Актуальность разработки гендерной теории, в области которой лежат наши научные интересы, уже не вызывает сегодня сомнений и споров. В связи с изменениями как характера социокультурной и исторической ситуации, так и направлений гендерных исследований, фокус противоречий переместился в ту область гендерной теории, которая представлена важнейшим ее элементом – гендерными играми. Философия отношений «мужской воли» и «женского тела» оказывается не только современной философской постановкой вопросов о власти, но и поиском основания их диалектического единства. К тому же следует заметить, что гендерные исследования если не зашли в тупик, то находятся в серьезном методологическом кризисе.

Среди множества причин такого кризиса выделяется одна, на наш взгляд, наиболее существенно влияющая на дальнейшее развитие философской проблематизации гендерных отношений. Ее сущность заключается в том, что на сегодняшний день в теории отношений отсутствуют более или менее разработанные модели смысловых единиц гендерного пространства. Одной из единиц, организовывающих гендерное пространство, как раз и выступают гендерные игры. Если такая онтогносеологическая матрица как игра нашла свое отражение в современных исследованиях философии игры,1 то модель гендерных игр находится в стадии становления, точнее говоря, только начинает складываться. Это обстоятельство и обусловило как название статьи, так и легло в основу не только номинирования самой работы, но и ее содержания. Мы попытаемся представить такие важные для экспликации гендерной игры дискурсы как «мужская воля» и «женское тело», которые выделены нами в качестве конституирующих элементов модели гендерных игр.

Феномен гендерных игр допускает возможность их переживания, но в то же время, затрудняет их рациональное постижение при помощи философских методов, основанных на операциях «чистого разума». Феноменальность игры для научного понимания состоит не столько в непостижимости, сколько в ограничении самих возможностей научных приемов ее познания. И все же наука оперирует в рамках допущений о существовании универсальной причинности. Действительно, каждый предмет, становясь объектом изучения, предполагает наличие некой предшествующей ему причины. Обнаружение границ дискурсивных полей гендерных игр направляют исследование этого феномена в сторону поиска политических, социологических причин, а также использования аппарата других наук: психологии, истории, культурологии. Но парадокс заключается в том, что, обнаруживая новые и новые цепи причин, мы не находим самих гендерных игр. Образно говоря, игра «растворяется», исчезает из поля объективации, как только к ней применяется инструмент научного анализа. Следовательно, как сама себе собственная причина, игра лежит где-то за пределами универсума научного дискурса. Поэтому, вероятно, научные исследования не смогут до конца раскрыть сущность этого феномена. Игра, как универсальный атрибут Бытия, является через модусы, как единичные проявления единой субстанции. Онтологическое различение эмпирического и метафизического в понимании гендерных игр приводит к осознанию того, что их символическая структура является результатом исторически укоренных дискурсивных практик. Именно в дискурсивных практиках зафиксированы фундаментальные сдвиги в структуре духовного производства «мужского» и «женского» и изменения в перераспределении гендерных ролей. Следовательно, должен быть сделан философский шаг навстречу создания онтологического описания модели бытия гендерных игр, конституирующими элементами которой являются «мужская воля» и «женское тело».

Целесообразно начать анализ с понимания и прояснения символической природы онтологических оснований гендерных игр представленных такими обобщенными культурными матрицами, как «волюнтаризм» и «гедонизм». Онтологически и исторически «волюнтаризм» и «гедонизм», как изначальное естественное состояние человечества, представляются в виде двух сил, лежащих в основании бытия человека. «Волюнтаризм» и «гедонизм» активизируют к жизни, выделенные еще в средневековье, главные святыни и символы: «божественную волю мужчины» и «божественное тело женщины».

В истории философской мысли гедонизм считается одним из наиболее ранних этических учений, в которых все моральные определения выводятся из наслаждения и страдания. Как считал Аристипп, наслаждение как вечное благо всегда привлекательнее, чем соблюдение установлений. Окружающий мир в целом может быть понят как источник наслаждений - эстетических и чувственных – не приносящих пресыщения. В истории гендерных отношений гедонизм ассоциировался с женским началом как наслаждением, слиянием с природой и растворением в ней. В своих гипертрофированных формах гедонизм, в конечном счете, редуцируется к телесным наслаждениям, воплощением которых является женщина, а, точнее, ее тело. Наслаждение и страдание как неизменные атрибуты женской телесности, фермитируют соответствующие дискурсы. Причем, начиная с XVIII века, по определению М.Фуко, особые диспозитивы знания и власти квалифицируют и дисквалифицируют тело женщины как «тело, до предела насыщенного сексуальностью».2

Волюнтаризм как бы дистанцирован от женского начала, и онтологически предшествует «власти» - подчинению и покорению», где власть ассоциируется с атрибутом мужественности. Воля как высший принцип бытия, полагающий волевое начало объективным законом природы и общества, абсолютизирующий целеполагание и действие, в своих символических формах соотносилась с мужественностью. Волюнтаризм, как философская и мировоззренческая установка усиливает свое влияние в 19 веке. И именно 19 век, по определению М.Фуко, ознаменован появлением сексуально ориентированных дискурсов, фундированных «волей к знанию» и «волей к власти».

Феномен воли в рамках философских теорий образует единое онтогносеологическое пространство с такими феноменами, как свобода и власть. Интерпретация воли как финально автохронного образования, связывает его с самодостаточной свободой, атрибутивной характеристикой которого она (свобода) выступает. Так, уже Платон рассматривает понятие свободы в единстве с бытием воли (разума) как «высшей идеи» блага. Стоики противопоставляли неразумным страстям, порождающим зло, соблюдение обязанностей и долга, которые они связывали со свободой воли. Воля у стоиков, может выступать и в качестве орудия борьбы против судьбы, и, как таковая, требует особого воспитания. Культивируемые стоической моральной философией состояния предельной собранности, центрированности душевной энергии допускают и наличие «добрых страстей», таких как радость и воля. Универсумом же идеальных нравственных качеств обладает носитель добродетели – мудрец. Более поздние философские рефлексии свободы воли, связанные с именами Ж-Ж. Руссо, Дж. Локка, Г. Фихте, Ф. Шеллинга рассматривают ее в контексте морали и внутренней необходимости. Иррационализация феномена воли начинается с Ф.Ницше, который считал всю историю морали историей заблуждений относительно свободы воли. Воля у Ф.Ницше трансформируется в «волю к власти», провозглашающую идеал «человека властного», понимая при этом под «человеком», естественно, мужчину.

Очевидно, что «власть» и «тело» лежат в разных плоскостях онтогносеологического анализа. Гносеологически «воля» и «тело» включены в дихотомию «субъект – объект». Онтологически «воля» и «тело» предписывают маскулинному и феминному началам существование в разных ипостасях бытия. Эта дихотомия может быть, отчасти, преодолена, если обратиться к единству опыта, стабилизирующей структурой которого является телесность. При этом телесность, понимаемая не как объект, не как сумма органов, а как особое образование недоступное для рефлексивного анализа, мыслится изначальной по отношению к природным и культурным объектам. Телесность, понимаемая как высший синтез вне рационального опосредования и вне рационального подчинения объективирующей функции, соотносится с женским началом.3 «При всей разнице двух положений: «женское тело» и «мужская воля» внутренне подкрепляют друг друга», - утверждает М.Н. Эпштейн.4 Общность этих сил обнаруживается и в учениях Ф.Ницше и З.Фрейда. Целеустремленная «экспансия «я» как «воля к власти» и обусловленность поведения человека внерациональностью libido в дальнейшей интерпретации А.Адлера представляется как трансформация «полового голода» в «жажду власти». На предельных уровнях анализа «воля к власти» и «воля к наслаждению» объединяются одной идеей «экстаза», где сложно одно отделить от другого. С. Кьеркегор приводит пример такой ассимиляции, обозначив ее как «демонический эротизм». Кстати говоря, элементы «демонического эротизма» присущи как маскулинной, так и феминной ментальности.5 Таким образом, приведенные выше аргументы показывают, что «воля к власти» имманентно содержит libido, от которой «воля к власти» эмансипируется и объективируется в дискурсе «воли к знанию», имплицитно содержащему телесность. Игра выступает тем посредником, который «мужскую волю» и «женское тело» активизирует диалогу.

История взаимоотношений полов экспонирует бесконечное число примеров, когда в зависимости от вектора становления культуры, гипертрофируются то «волюнтаристские» то «гедонистические» тенденции в развитии этих отношений. Иначе говоря, становление дискурсов «мужская воля» и «женское тело» движется по синусоиде: доминирование одного дискурса сменяется доминированием другого, а истоки экзистенциальных противоречий маскулинного и феминного лежат и разрешаются в особой онтологической плоскости – гендерной игре. Причины же общего кризиса, который переживают сегодня эти отношения, обусловлены не столько экономикой и политикой, сколько динамикой стереотипов массового сознания, онтологические корни которых сосредоточены в глубинных пластах патриархально ангажированной культуры. Но такое положение дел совершенно не означает, что мужчине в этой культуре, как это может показаться на первый взгляд, отведено более «выгодное» место, а женщина продолжает оставаться на ее периферии.

«Воля» и «тело» продолжают ряд бинарных оппозиций – «природа и дух, чувства и разум, природа и свобода». Именно эти оппозиции, по определению Г.Маркузе, имманентно содержат базовую интенцию к антагонизму. Пассивное, рецептивное, «чувственное» противостоит «духовному», тяготеющему к активности, власти, господству.6 Отсюда выводится экзистенциальное кредо «маскулинной воли» состоящее в стремлении его, как рационального начала, удерживать власть над внерациональным «феминным телом».

Сегодня все больше говорят о том, что «мужественность», как господствующая модель в понимании мира и человека утратила свою актуальность. Справедливости ради следует признать, что воздвигавшаяся веками фаллоцентрическая империя в действительности обнаруживает свою экзистенциальную несостоятельность, особенно отчетливо проявившую себя в эпоху постмодернизма. Если посмотреть на эволюцию пола в истории, то жесткость и асимметрия бинарных оппозиций всегда выступала одним из фундаментальных проявлений маскулинности. Однако, в процессе социальных изменений конструируются и конституируются новые реалии и конкретизируется и оформляется отражение этой реальности.

Появление такого социального феномена как феминизм, и его одобрение в виде особой дискурсивной практики обусловило его институциализацию в виде «тонкого искусства социального манипулирования и саботажа», что повлияло на изменение статуса маскулинности. П. Бурдье назвал этот феномен «иллюзорной мужественностью», сущность которого составляет призрачное право на обладание. Исследования, проведенные Э. Бадэнтер7, говорят об исторической трансформации мужественности и ее глубоком кризисе: «мужчина стал настоящей загадкой». Вопрос, поставленный о сущности маскулинного, содержит весьма нерадостные ответы: «вместилище жестоких страданий… игрушка судьбы… театр, в котором разыгрывается драма тоски и отчаяния». Казавшаяся естественной и непоколебимой истина мужественности – разрушилась. «Мужчины находятся на перепутье», отмечает Д. Бразерс. «Веками они руководили, разрабатывали законы и сражались на войне, но в течение небольшого промежутка времени – меньше человеческой жизни – их власть была поколеблена».8 Для определения положения современного мужчины наиболее распространенными стали метафоры «расчеловечивания» мужчины, «искалеченного» мужчины.

Своеобразное развитие флуктуирующих социальных процессов постиндустриального общества демонстрирует экзистенциальные инверсии, сущность которых заключается в том, что «очевидное» как бы разворачивается своей «невидимой» стороной. Феномен «инверсии», в первую очередь, относятся к традиционным нормативам понимания маскулинного и феминного как расстановке акцентов в отношениях «доминирование – подчинение», а также «мужская воля – женское тело». Выйдя за рамки традиционности, сегодня по определению И.Гоффмана, эти отношения приобрели форму «гендерной игры».9 В целом речь идет не о том, что в отношениях между полами произошла смена ролей. Как показывают исследования и жизненный опыт, маскулинные и феминные роли инвариантны в любой культуре. Скорее всего, правомерно говорить о смещении той оси, или, точнее, системы координат, которая определяла онтологические точки отсчета в отношениях между полами. Наряду с так называемым «женским вопросом» актуализировались гипотезы о появлении особого «мужского вопроса», связанного с изучением нового образа мужчины.

В этом смысле, появление новых систем координат рассматриваются с экзистенциальной стороны как реализованные усилия в направлении формирования новой онтологии пола, и, следовательно, новой модели гендерных игр. В дискурсах «мужской воли» и «женского тела» гендерные игры обретают свои обобщенные символизированные формы. «Воля» и «тело» образующие ряды кристаллизованных инвариантных (для данной исторической эпохи) топосов, естественно, не появились в готовом виде. Они приобрели связность и достигли в порядке «воли», как власти, той эффективности, а в порядке «тела», как знания, - той продуктивности, которые позволяют описывать их в относительной автономности.

Онтологическое пространство метафоры «мужская воля» поэтапно ассимилирует феномены производные от мужественности и переводит их в экзистенциальный символический план. В анализе генеалогии форм «героического» в процессе истории, сделанного нидерландским культурологом Й. Хёйзингой 10, вырисовываются имманентно содержащиеся связи «героического», «мужественного» и «волевого». В обыденном сознании «волевое», «мужественное» и «героическое» трансформировались в культурную метафору и часто интерпретируются как синонимы. Древние мифологии, как первые «акты ритуализованных, действенных, справедливых высказываний», относили великие деяния, превосходящие обычную меру человеческой силы и отваги, к полубогам. Сила, отвага, величие считались неотъемлемыми атрибутами их сверхчеловеческой природы, а значит, – Героического a priori. М. Фуко говорит о точном, ценностно значимом смысле истинного дискурса греческих поэтов. Это был «дискурс, перед которым испытывают почтение и ужас, которому действительно нужно было подчиняться, потому что он властвовал». А, поскольку, это был дискурс, который «каждому присуждал свою долю»,11 мифологическое мышление использовало его в качестве инструмента, позволявшего развивать гипотезу о высоком назначении человека. Таким образом, уже в эпоху античности метафизика «героического» закрепилась в качестве атрибута мужественности, и, в конечном счете, дискурсов «мужской воли», вообще.

Средневековая ортодоксальная христианская традиция в учении о «героическом» смещает акценты с воинских доблестей и расставляет их над идеей святости и долга, отреченности и отрешенности от тела, и ассоциирует «героическое» с рыцарским идеалом. Возникающая при этом «эротическая форма мышления с избыточным этическим содержанием», выделенная в исследованиях средневековой куртуазной культуры Й. Хёйзингой,12 как бы «переоткрывает» смысл «мужской воли». К тому же, именно эротизация мышления, как показал в анализе сексуальных дискурсов М.Фуко, в конечном счете, создает прецедент к «ферментации» дискурсивных практик, многие их которых берут свое начало в средневековой куртуазной лирике, имеющей, кстати говоря, игровой, а подчас игривый, характер. В их содержании воля к обладанию объектом поклонения противопоставляется воле отказа от него. Амбивалентный характер волевого импульса находит свое разрешение в «веселой» условности игры. Рыцарство включается в систему традиций в отношениях между полами и рассматривается современными культурологами как «имитация» Героя, а сами отношения возводятся в условность куртуазной игры. Именно в пределах куртуазного универсума как виртуального культурно-коммуникативного пространства оформляются правила гендерной игры. Дисциплинарный характер куртуазного канона создает то экзистенциальное пространство, в котором может быть зафиксирована гендерная игра как форма экспликации социальных требований к полу. Куртуазная культура изменяет и само содержание понятия «мужская воля». Теперь мужественность не только идентифицируется с такими качествами как галантность, творческое мастерство стихосложения, служение идеалу - Даме сердца, но и культивируется в доминантных аксиологических шкалах. Феномен рыцарства легитимирует свой статус нравственного совершенства и приближения к Абсолюту в концепции amor-entrave (асимптотически «незавершенной любви»). Физическое обладание Донной недопустимо, поскольку выводит за пределы принятой аксиологической системы, а соприкосновение с «грубой» реальностью разрушает условность игрового пространства как канона отношений. Поклонение целомудрию, его воспевание и защита – вот основная доблесть рыцаря. В число рыцарских доблестей входят веселье и радость (joi, в расширительной трактовке – игра). Странствия, воинское мужество, верность и самоотверженность как тип жизни были подчинены женской любви. По мнению Й.Хёйзинги «рыцарский подход к жизни был слишком перегружен идеалами красоты, доблести и полезности». 13 Культурные ассимиляции рыцарства артикулируются в современных гендерных играх и в своем проявлении выступают узлом глубокого экзистенциального конфликта между полами, проецируемого, в том числе, в дискурсы.

В эпоху Ренессанса вызревает новое представление о феномене «героического». Качества ума и поведение в свете, виртуозность, энергичность – вот что теперь главным образом ценится в мужчине. Помпезные триумфы (любой ценой), высокопарные титулы делают мужчину Героем. Идеал Героя эпохи Просвещения находит свое выражение в романтизации гения. Сила нового образа Героя в его неотразимом очаровании. Романтизированный Герой артикулируется как духовная ценность, «культурный, оптимистичный, элегантный идеал, который весьма охотно сопрягается с понятием прогресса и гуманизации»14.

Таким образом, обращение к эпизодам становления дискурсов «мужской воли» показывает, что в ходе культурно-исторического развития их экспансия артикулировала мужественность как всеобщий и неизменный принцип, торжествующий над пространством и временем. В таких условиях имманентное присутствие этого принципа в организации природы и общества «уполномочило» модус «воли» определять основные жизненные категории, в своей основе фаллоцентричных и маскулинных. Социальное производство дискурса осуществляется через использование андрогинных атрибутов: объективности, рациональности, строгости, имперсональности, свободы от ценностного влияния. Антропоцентризм дискурса проявляется еще и в том, что объектами изучения и вербального артикулирования являются мужчины и исторического знания. «Большая» история, объективирована в таких глобальных событиях, как войны, битвы, революции, смены династий. Дискурс «воли» укоренен в истории, поскольку главными участниками этих событий, в первую очередь, были мужчины.

Это обстоятельство дает возможность постструктуралистским феминистским критикам приводить экспансию «маскулинной воли» в качестве аргумента, доказывающего дегуманизацию научного знания, экстраполируя тезисы о негативном влиянии давления маскулинных дискурсов на социокультурные отношения в целом. «Ответственность» за внедрение системы «маскулинного господства» и «феминного подчинения», воспроизводящих гендерную асимметрию и дискриминацию, по большому счету, возлагается на дискурсы, ассоциированные с модусом «воли».

Если «мужская воля», как правило, не выходит за пределы рационального, то экзистенциальное пространство модуса «феминного тела» простирается далеко за пределы иррационального. Флуктуации модуса «феминного тела», в стремлении расширить свое экзистенциальное пространство, включают в себя, в том числе, и рационализирующие дискурсивные практики. Причем, глубинные источники этой экспансивной рационализации, на наш взгляд, без особого труды можно отыскать в патриархальной структуре общества, где они зафиксированы в специфических феминных дискурсах, противопоставленных фаллоцентризму, фаллократии и логоцентризму. Вытекающие из первичной бинарной оппозиции «маскулинное – феминное», дискурсивные практики обращены к бесконечной игре объективных различий. И интенсивно нарастающие волны рационализации связаны, прежде всего, с угрозой суверенности маскулинному дискурсу со стороны «маргинальных» феминных дискурсов. Иррациональное, отождествляемое с женским, хотя при этом и не относится к женщине, становится привилегированным компонентом феминного дискурса.

Институциализация модуса «феминного тела» разворачивается в направлении «эксплуатации» женской сексуальности, игры и «провокации». Состояние, к которому направляются отношения, инициируемые современной культурой, включающей в себя психоанализ и феминистские дискурсивные практики, Ж. Бодрийяр15 называет «нулевой степенью структуры». Сексуальность, в понимании Бодрийяра, термин, принадлежащий к маскулинной стороне оппозиции, это жесткая дискриминационная структура, сконцентрированная на фаллосе, кастрации и вытеснении. Другими словами, мужское «держит» структуру, которая сохраняется и тогда, когда «женское абсорбируется мужским». Но на самом деле женское всегда вне этой структуры, и так было всегда: в этом секрет силы женского. Женское, как таковое, никогда не принадлежало дихотомии полов, поскольку в основе женского лежит «принцип неопределенности». Иными словами, в сущности, в истории «страданий и притеснений» женщина внутренне оставалась свободной и самодостаточной, чего нельзя, кстати, сказать о мужчине, жизнь которого является цепью обязательств и бесконечным движением к «форме». «Историческая голгофа женщин – только маска, под которой ловко прячется женское. Маска рабской зависимости» [выделено мной – Л.К.].16 Поэтому все разговоры о, так называемой, женской сексуальной и политической нищете», по мнению Ж. Бодрийяра сильно преувеличены.

Метаморфозы, происходящие в маскулинно – феминных отношениях не более чем «ловушка сексуальной революции», основанная на женском соблазне. И в стратегии соблазна женское тело имеет власть далеко не иллюзорную. Соблазн, как искусственная инсценировка тела, «господствует над символической вселенной, тогда как власть [воли – Л.К.] – всего лишь господство над реальной», утверждает Ж. Бодрийяр. Естественно, что такие масштабы власти соблазна несоизмеримы с обладанием ни политической, ни сексуальной властью. Преимущество женского в том, что оно оставляет за собой «абсолютное господство над царством видимостей». Игра, организованная женщиной на собственной территории, не оставляет мужчине практически никаких шансов на выигрыш. Правила символической игры, игры тела и речи, отсутствуют в фаллической культуре. «Мужское знает надежный способ различения и абсолютный критерий истинности». Попадая же в «чистую игру видимостей» как в «зазеркалье», где ориентиры перевернуты и постоянно инверсируют, в стремлении «переиграть и опрокинуть все системы смысла и власти», мужчина невольно соскальзывает к «шизофрении». «Воля к знанию» оказывается бессильной перед «женским театром». Женские дискурсы, преимущественно анатомические, где порядок речи – это «все та же речь тела». Метафоры женского тела – метафора желания, безотказности, лукавства. Тело, вполне видимое и осязаемое, тем не менее, постоянно ускользает, как будто никакой анатомии вовсе нет. Поэтому, какие бы формы контроля не предпринимались со стороны «формы» и «воли», « бесполезно пытаться разыгрывать бытие против бытия». В этой борьбе легко угодить в ловушку «видимостей» и стать легкой жертвой их манипуляций.

Истоки «женского театра» и театрального стиля жизни женщины итальянский философ А. Менегетти видит в ее «неспособности осознать свое духовное превосходство, увидеть в себе личность»17. Этот негативный аспект ассоциирован с настоятельной потребностью исполнения своей биологической роли. В борьбе с амбивалентными тенденциями бессознательной «запрограммированности» тела вынуждает женщину затевать игры, в которых должен ошибаться кто-то другой. И этот «кто-то», естественно – мужчина. Женщина поглощена диалектикой борьбы, диалектикой игры и театральности. Игра ради игры – вот что составляет смысл ее существования. По мнению А. Менегетти, она «идет дорогой несчастий, мученичества, потерь, заботясь лишь о том, чтобы списать вину на другого». Главное, на что он обращает внимание это - на нефункциональность женского театра для самой исполнительницы. Интенция к манипуляции не позволяет ей использовать природные потенциалы, поскольку инерция в использовании тела и сексуальности выступает в качестве главного режиссера женской игры. В ситуациях сложных, требующих волевого напряжения, женщина предпочитает использовать традиционные архетипические сценарии. В аналитической психологии К. Юнг выделил четыре таких сценария. Их можно расположить в порядке убывания «женской святости» и приближения к «телесному» инстинктивному: Мария, София, Лилит - Молодая ведьма, Древняя Мать - Старая ведьма. Два последних архетипа продуцируют многочисленные вариации негативных сценариев гендерных игр, дискурсы которых отсылают к «интенсификации тела», сексуальности, инцесту, эротическому возбуждению. В целом, на бессознательном уровне эти сценарии соотносятся у мужчины с агрессией, властью, «архетипом пожирания» и другими негативными переживаниями, продуцирующими бессознательное желание сопротивления и подавления такого рода женской «воли». Фрустрация и нападение - эта игра всегда удается женщине. А. Менегетти предлагает женщине не просто пересмотреть арсенал ролей и сценариев, но перейти к другим – интеллектуальным – жизненным стратегиям.

В «драматургической» интерпретации игр «женского тела» к смыслообразующей доминанте можно отнести «обязанность демонстрировать». И. Гоффман18 приводит примеры «демонстраций», которые, в конечном счете, можно рассматривать как спектакли гендерной «ущербности» и «нищеты». Игра, разыгранная по ею же самой с предложенным правилам, в конце концов, дает женщине возможность одержать верх в этой игре. В арсенал игры входят уловки и сознательно организованные ловушки, прежде всего «ловушки тела». Перевоплощение и лукавство относящиеся к украшению тела экстраполируются и на мироощущение женщины. Крайние формы женского перевоплощения достигают уровня мистификаций, особенно присущих «женскому театру». «Грязные игры», инициируемые женщиной, в своей основе содержат отказ от обязанности воплощать в себе определенные «идеальные стандарты» и показывать себя социуму в «наилучшем виде». Содержание таких игр составляют инверсированные сценарии «соблазнительницы», «наркоманки», «матери-кукушки» и т.п. В исполнении женщины они приобретают особенно циничные формы. В то же время, как справедливо утверждает И. Гоффман, женщина вынуждена играть роль, поскольку «ее просто не поймут, если она не постарается «ложно представить» себя иной, чем она есть на самом деле». Те ожидания, которые строит на ее счет общество, предписывают ей – Играть.

Женские дискурсы все более сексологизируются, что демонстрируется в таких формах игры, как порно, современная мода в одежде, реклама. В целом, модель женской игры строится не на противопоставлении, а на «представлении» и «соблазнении». Женственность не выступает, по определению Ж.Бодрийяра, маркированным или немаркированным термином оппозиции. Женщина моделирует вселенную по типу «чистой формы игры».19 Ставкой в этой игре является тело, которое разыгрывается как «видимость» его глубинного измерения желания. Сила женской игры в ее «слабости», в «неофициальности» власти как над игрой, так и над жизнью.

Модели гендерных игр, которые конституируются в дискурсах «мужской воли « и «женского тела» можно описать метафорой айсберга. Видимая его часть, к тому же меньшая часть, символизирует игры «мужской воли». Скрытая под водой, большая часть – игры «женского тела», тайны которых недоступны наблюдателю – их смыслы где-то в глубине.

Подводя итог вышесказанному, остается заметить, что даже достаточно фрагментарный анализ указывает на то, что иллюзии, которые имеют хождение в отношениях между полами, воспроизводятся и дублируются в дискурсах «мужской воли «и «женского тела». «Воля» и «тело» сенсибилизирут, взаимно усиливают позиции друг друга, несмотря на их постоянную интенцию к противостоянию и дистанциированности. «Мужская воля « и «женское тело» выступают как абсолютные основания Бытия. Преломляясь в бытии человека, они «распадаются», теряя целостность общей экзистенции. В процессе этого «распада» они укореняются в дискурсах, образуя новые и новые модели гендерных игр.

1 Казакова Н.Т. Феномен игры в философии: Методологический анализ. – Красноярск, 1998. Ритюнских.

2 Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. Пер. с франц. – М., Касталь, 1996. С. 205-206.

3 Телесность. / Современный философский словарь / Под общ. ред проф Кемерова. – М., 2004. С.706.

4 Эпштейн М.Н. Парадоксы новизны: О литературном развитии XIX – XX веков. – М.: Советский писатель, 1988. С.221 – 230.

5 См. Гитин В.Г. Эта покорная тварь – женщина. / В.Г.Гитин. - М., 2003; Гитин В.Г. Это жестокое животное – мужчина. / В.Г.Гитин. – М., 2002.

6 Маркузе Г. Эрос и цивилизация. / Г. Маркузе; Пер. с англ. А. Юдина.- М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. С. 161.

7 Бадэнтер Э. Мужская сущность. / Пер. с франц. – М.: АО Изд-во «Новости», 1995. С.15.

8 Бразерс Д. Что каждая женщина должна знать о мужчинах. / пер. с англ. – М.: «Автор», 1993. С.263.

9 К особенностям гендерной игры в интерпретации И.Гоффмана мы обратимся далее.

10 Хейзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня: пер. с нидерл./ Общ. ред. и послесл. Г.М. Тавризян. – М.: Изд. группа «Прогресс», 1992. С. 222-224

11 Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. С 55.

12 Хейзинга Й. Осень средневековья. – М.: Изд-во «Наука», 1988. С. 116.

13 Хейзинга Й. Осень средневековья. С. 139.

14 Хейзинга Й. Homo ludens. С. 324.

15 Бодрийяр Ж. Соблазн. / Пер. с франц. – М.: Изд. фирма «Ad Marginem», 2000.

16 Бодрийяр Ж. Соблазн. С. 33-34. Там же С. 36. Там же С.40.

17 Менегетти А. Женщина третьего тысячелетия. / Пер. с итальян. Изд. 2-е. – М.: ННБФ «Онтопсихология», 2002.С. 15. Там же. С.12.

18 Гоффман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. и вступит. статья А.Д.Ковалева – М: «КАНОН – пресс – Ц», «Кучково поле», 2000. С. 95.ебя другим в повседневной жизни / Пер. англ

19 См. Бодрийяр Ж. Соблазн. С.45.



Скачать файл (86.5 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации