Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Юлов В.Ф. История и философия науки - файл n1.doc


Юлов В.Ф. История и философия науки
скачать (13628 kb.)

Доступные файлы (1):

n1.doc13628kb.23.01.2013 18:00скачать


n1.doc

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   28
Тема 4. Становление классического естествознания.


  1. Критическое утверждение экспериментальной физики.

Пионером науки Нового времени стал итальянский ученый Галилео Галилей (1564-1642). Его идеи изложены в двух главных книгах: «Диалог о двух главнейших системах мира» и «Беседы и математические доказательства».

Наука автономна от религии, ибо они являются разными типами познания. Проблема соотношения знания и веры волновала ученого, ибо она прямо влияла на его жизнь. Два раза Галилей представал перед высшим судом Ватикана, его обвиняли в ереси и осуждали. Церковь отвергла учение Коперника как противоречащее Библии, а Галилей стал его последователем. И здесь у ученого нашлись общие аргументы, обосновывающие радикальные различия религии и науки. Если главный предмет христианских верований – Бог, то наука изучает его творения. Если любому верующему достаточно авторитета Священного Писания, то ученый опирается на свидетельства чувственного опыта и доказательную логику. Если религия занимается делом спасения человеческих душ (как душе попасть на «небо»), то астрономия изучает устройство естественных небес (как перемещается небо). Галилей симпатизировал теории «двойной истины», выдвинутой Сигером Брабантским (1240-1284). Если положения религиозной веры истинны своим соответствием Библии, то истины философии и науки ориентируются на познание естественного средствами разума. Хотя религия и наука несоразмерны, у них разные предметы, цели и методы, они дополнительны и совместимы друг с другом в культуре в целом. Главное искусство сводится к тому, чтобы не нарушать границу и сохранять автономию науки в условиях господства религии в общественной жизни.

Наука отличается от философских рассуждений: ученых интересует «что?» и «как?», но не «почему?» Галилей был вынужден искать водораздел не только между наукой и религией, но и между наукой и философией. Средневековая традиция считала философию первой служанкой веры, а науку – второй. И все же граница между ними была неясной и неопределенной, чаще всего философия и наука выступали областями действия единого разума. Позднее средневековье породило схоластику, где соединились христианская теология, философия и научные представления Аристотеля. Этот союз, тормозящий развитие науки, надо было разбить.

Галилей нашел оригинальный способ различения. Он признал, что предметом философии выступают скрытые сущности или глубинные «качества», о которых рассуждают перипатетики. Тут вполне правомерны вопросы «почему?» и ответы на них разум способен получать чисто умозрительно, прибегая только к логическим аргументам. Поэтому философы размышляют на самые широкие и общие темы, ибо их интересует бытие, движение, пространство и время, и многое другое с обязательным признаком «вообще». Совсем в другом положении находятся ученые. Их интересует множество явлений действительности, доступных органам чувств и словесному описанию. Но эта поверхность бытия определяется внутренними «причинами». Их сравнительно немного, они представляют собой устойчивые, общие и необходимые связи или законы (в современном понимании – причинные и функциональные законы). От универсальных сущностей они отличаются не только частной или особенной общностью, но и пространственно-количественной определенностью, что изучает математика. Если явления природы фиксируются чувственными данными, то только в них и через них математический ум способен познать причинные законы. Они-то и дают правильное объяснение чувственным явлениям. На этом пути ученым следует вопрошать о «что?» и «как?», т.е. интересоваться двойным строением природы (явления – законы) и не подменять философские вопросы «почему?». Такая демаркация дошла до современности.

Если наблюдение как наивный опыт попадает в плен вторичных качеств, то научный союз критической мысли с экспериментом открывает первичные качества. Еще Демокрит ввел различие первичных и вторичных качеств. Если последние субъективны и совпадают с нашими изменчивыми ощущениями, то первые являются объективными характеристиками вещей и атомов. Эту традицию Галилей развил, введя различение простого и научного опыта.

Простой опыт есть здравый смысл, возникающий в ходе обычной практической жизни. Он точен в фиксации явлений, но в силу своей ограниченности прагматическими целями и наивной некритичности он обречен на ошибки в объяснениях. Природа отличается сложностью того, как причины обусловливают явления, чаще всего последние разительно отличаются от первых. Мы видим иногда одно, а на самом деле все на уровне причин-законов обстоит иначе. Каждый индивид неоднократно наблюдает восход Солнца, его перемещение по небу и заход. Отсюда возникло общее и здравое мнение о том, что Земля покоится, а Солнце движется. Однако наука утверждает противоположное – Земля вращается и еще движется по орбите вокруг Солнца. Такое несовпадение чувственных явлений с законами природы игнорировал Аристотель, ибо он полностью доверился простому наблюдению. Галилей убеждает современных сторонников Стагирита в том, что наши ощущения и восприятия суть «вторичные качества», которые в ряде случаев могут быть субъективными и ошибочными. Переход чувственных индикаторов к «первичным качествам» как строению самой природы обеспечивает наука, где сочетаются эксперимент, математика и логическая критика.

Ученый-экспериментатор способен познать природу: между естественным и искусственным нет принципиальной разницы. До Нового времени между первозданной природой и творениями человека признавалась существенная разница. Античные греки противопоставляли естественной природе «искусство», т.е. то, что производится людьми. В любых своих произведениях человек нарушает естественную меру, хотя и стремится к красоте и пропорциональности. Если в художественной практике («золотое сечение» и т.п.) это удается, то техника демонстрирует явную искусственность. Данные соображения определили запрет исследовательского эксперимента: любой прибор нарушает познание природы. В средневековье это табу обосновывалось религиозными соображениями (божественный храм природы не подлежит человеческой перестройке).

Новое время внесло свои изменения. Согласно деизму, основой природы Бог сделал вечные и неизменные законы, они управляют буйным и подвижным многообразием явлений. Человек не может изменить законы, но он способен вмешиваться в область явлений и менять их по практическим соображениям. От бытовой и производственной практики научный эксперимент в сути не отличается, он тоже имеет дело с явлениями природы. Все исследовательские манипуляции с вещами никак не могут задеть законы, установленные Богом. Итак, на уровне явлений естественное тождественно искусственному – практике и эксперименту.

Уже в XVI в. одним из важных предметов исследовательского интереса стала военная и промышленная техника. Так, итальянец Н. Тарталья (1499 – 1557) изучал полет мушкетной пули и пушечного ядра для определения оптимальной траектории. Его соотечественник Дж. Кардано (1501 – 1576) исследовал движение шара на твердой поверхности. Ученых также интересовал способ действия и мышления ремесленников и техников. Когда Галилей учился в университете, на него весьма существенно повлиял О. Риччи, которого интересовала инженерная деятельность. Поэтому вполне понятно, почему позднее Галилей много часов провел в венецианском арсенале, беседуя с техниками и наблюдая за их работой. Образцом для его научного экспериментирования стала инженерная практика, где имеет место математический расчет и пробные испытания.

Обязательными условиями научного эксперимента должны быть логическая критика и разумные идеи. В отличие от простого опыта научный эксперимент требует от ученого применения целого ряда познавательных способностей. Самым простым и очевидным выступает чувственность, фиксирующая внешние воздействия природы. Но если в простом опыте чувства легко обманывают своего носителя, то в научном опыте защиту от такого искажения обеспечивает теоретический разум. Галилей отмечает, что суточное движение Земли чувства обычных людей не воспринимают, однако «разум Аристарха и Коперника произвел насилие над показаниями чувств и преодолел видимую убедительность». Научный гелиоцентризм стал результатом «доказательного наблюдения». Вывод Галилея однозначен: научное наблюдение должно идти рука об руку с теоретическим определением.

Галилей возложил на разум ряд обязанностей. Интерпретация чувственных данных очень важна, но не единственна. Он скептически относился к мнению Аристотеля о том, что природа боится пустоты. Если какое-то явление открыто для чувств многих людей, то оно обязательно будет занято каким-то истолковывающим мнением. Чаще всего они далеки от науки, закреплены традицией, и ученые вынуждены много сил тратить на предварительную критику. Здесь их выручает логика, усиленная сомнением. Если обратиться к наследию Аристотеля, то широта его эрудиции поражает, он дал ответы почти на все вопросы. Но его стиль простого опыта внес ряд серьезных заблуждений в науку. Средневековые мыслители превратили их в авторитетные догмы. Чтобы двигаться в науке дольше, их надо преодолеть. В своих диалогах Галилей и занимался критикой научных предрассудков. При этом он отмечал, что следует согласно требованиям логики, разработанной Аристотелем, - разум убеждают аргументами, а не авторитетами. Правда, следует признать, что ученый не гнушался усиливать действие логики приемами риторики, где нужные идеи внушаются красноречием и психотехниками.

Только математика делает опыт научным экспериментом, ибо книга природы написана геометрическими фигурами. О роли математики в науке мыслители заговорили задолго до Галилея. Более того, ученые типа Гроссетеста и Буридана активно применяли геометрические методы в своих исследованиях. И все же только с Галилея начинается эпоха современного союза математики и научного эксперимента. То, что еще в александрийской школе наметил Архимед, итальянский ученый сделал нормой. Сложились благоприятные социальные условия, где эксперимент и математика получили должный статус.

Математика у Галилея получила онтологическое основание. Законы природы обрели пространственно-количественную определенность, эти причинные связи существуют в виде соотношений геометрических фигур: треугольников, кругов, парабол и т.п. Отсюда следует знаменитый афоризм Галилея: «Книга природы написана языком геометрии». Поэтому главным недостатком аристотелевской науки он считал отсутствие математического подхода. Когда Аристотель рассуждает о полете брошенного тела, то он ограничивается умозрительными соображениями («природа боится пустоты», «воздушная среда поддерживает тело» и т. п.). Здесь же надо поставить вопрос: «по какой траектории из множества возможных передвигается брошенное тело?» Далее нужно применить теорию конических сечений, разработанную Aполлонием (III в. до н.э.). В ходе этого процесса получается вывод – тело описывает полупараболу. Координатным методом ее можно разложить на равномерное прямолинейное движение и свободное падение. Таким должен быть способ мысли физика, где математика сводит чувственные качества к геометрическим абстракциям.

Научный опыт с необходимостью предполагает мысленный эксперимент. Весьма интересна оценка новаторского вклада Галилея в науку со стороны А. Эйнштейна. Он сетовал на то, что весьма часто представляют Галилея как ученого, заменившего чисто теоретический метод экспериментом. Но это вовсе не так. Резкое противопоставление теоретической дедукции и эмпирии было чуждо ученому. Галилей возражал лишь против той формы дедуктивизма, которая была присуща Аристотелю и схоластам. Сам же он был сторонник дедуктивного метода в форме мысленного эксперимента. Попробуем эту мысль Эйнштейна пояснить.

Аристотель полагал, что эмпирическая наука должна заниматься описанием природы, т.е. чувственно фиксировать наличные явления. Когда регистрирующих данных накопится относительно много, теория их обобщает, сводя в некоторое единство. В переходе от фактов к теории Аристотель не усматривал каких-то особых конфликтов. Совсем иначе рассуждал Галилей. Он исходил из того, что законы природы радикально отличаются от своих фактических проявлений. А раз так, то обобщение чувственных данных в теорию должно быть конфликтным и преобразующим процессом. Глаза видят одно, но эти свидетельства надо «насильно» изменить так, как подсказывает абстрактная математика. Такое конструирование теории возможно лишь в виде мысленного эксперимента, ибо физический эксперимент обречен оставаться исключительно в области чувственных фактов.

Данное общее соображение можно конкретизировать. Аристотель полагал, что скорость падения тел пропорциональна их весу. Такое обобщение фактов Галилей оценил как скороспелое и ошибочное. Для его опровержения он вместе с Бенедетти предложил следующий мысленный опыт. Если связать и бросить с высоты камень и перо птицы, то в силу того, что общий вес системы «камень – перо» больше веса камня, время ее падения должно быть меньше, нежели время падения камня. Но с другой стороны, время падения должно быть больше, чем у камня, потому что при сложении скоростей падения камня и пера получается промежуточная скорость, которая меньше, чем скорость камня. Соответственно, время падения здесь больше. В результате получаются два противоположных утверждения, образующих логическое противоречие. Согласно главному закону логики налицо заблуждение. К нему привел тезис «скорость падения тел пропорциональна их весу». Стало быть, данное положение ложно. Итак, в основе мысленного эксперимента лежит классический прием «сведение к абсурду». Выход из этого тупика предложил А. Бенедетти: надо признать, что скорость падающих тел одна и та же и не зависит от веса. Галилей был с ним солидарен.

Мысленный эксперимент реализует абстрактную модель из идеальных объектов и тем самым проектирует реальный опыт. Во времена Галилея профессор философии Болонского университета Дж. Риччиоли провел реальные эксперименты по падению тел. Он выбрал башню Азинелли (высота около 100 м.), изготовил один шар из глины, а другой из бумаги (размеры и форма одинаковы). Эти разные по весу тела сбрасывались с башни пятнадцать раз, время измерялось по пульсу и клепсидрой (в период падения вода вытекает из одной емкости в другую и затем взвешивается на весах, что дает промежуток времени). Подобные опыты провели также Р. Декарт и М. Мерсенн. Все они подтвердили правильность мнения Аристотеля – тяжелые тела падают быстрее легких.

Галилей оценивал такие опыты отрицательно, ибо по форме они наукообразны, но в сути остаются простыми и ненаучными. Здесь отсутствует должный мысленный эксперимент, который связывает «причину» (функциональный закон) с явлениями-фактами. Если последние сложны и конкретны множеством разных условий (свойств), то закон представляет собой относительно простую связь неких двух изменчивых свойств (переменных). Для их установления мысль ученого должна заняться идеализацией того, что дают эмпирические наблюдения. Все сложное многообразие явлений надо разделить на существенные (необходимые) и несущественные свойства. Если последние подвергнуть отвлечению, т. е. нейтрализовать их влияние на существенное, то в остатке ученый получит те редкие необходимые переменные, связь которых и образует искомый закон. Знание существенных переменных, которые поддаются контролю, выступает в форме идеальных объектов и их закономерная взаимосвязь дает абстрактную модель. Последняя показывает действие закона в чистом виде без затемняющих суть дела чувственных явлений. Итак, мысленный эксперимент воспроизводит то, как в абстрактной модели реализуется действие общего закона природы.

Падение материальной точки в пустоте – это модель закона падения. Эксперименты с падающим телом Галилей провел по своей схеме. На стадии разделения свойств на существенные и несущественные (метод «резолюций») к первым он отнес путь, скорость и время, а ко вторым – вес, пространственную форму и сопротивление воздуха. Здесь Галилей рассуждал так. У Аристотеля воздушная среда существенна, а что, если все обстоит наоборот. Конечно, при реальном падении трение тела о воздух замедляет падение. Но что, если свободное падение заменить скатыванием шарика по наклонной плоскости. Меняя угол наклона и выбирая гладкие поверхности, можно регулировать скорость. При малом угле наклона скорость движения становится небольшой, что делает сопротивление воздуха незначительным, а время движения достаточно большим. В предельном случае пустоты шарику ничего не мешает двигаться. Стало быть, сопротивление среды и пространственная форма тела для закона падения несущественна, и ими можно пренебречь.

Что же касается веса, то можно представить идеально гладкую и абсолютно твердую поверхность наклонной плоскости, где у движущегося шара нет деформаций и обеспечивается движение без трения. Скатывание шара по одной наклонной и возвышение его по другой тождественно колебанию физического маятника. (У Аристотеля первое движение «естественное», второе - «искусственное». У Галилея они равнозначны). Если взять маятники из свинца и пробки, то их колебания в воздухе будут различными. Но в пустоте они будут колебаться одинаково. Если вес не влияет на скорость колебаний, он несущественен, и его можно не принимать в расчет.

После метода «резолюций» наступает пора метода «композиции», на основе которого конструируется сама модель. В ходе абстрагирования остались две переменные как компоненты закона – путь, проходимый падающим телом, и время. Измерив их в реальных опытах, можно установить коэффициент, характеризующий постоянство скорости – ускорение свободного падения (g=9,8 м/сек). Закон свободного падения будет выражен формулой: S = gt2/2. В его открытии участвовали идеальные объекты: «абсолютно твердый шар», «абсолютно ровная поверхность», «пустота», «материальная точка» (пространственные размеры шара и маятника игнорируются). Падение материальной точки в пустоте является здесь физико-математической моделью. Такое моделирование стало в дальнейшем магистралью построения научных теорий.

Теория Коперника критиковалась с позиции наивной и ложной физики Аристотеля. Старая астрономия геоцентризма была связана с физикой Аристотеля. Коперник ввел гелиоцентризм, и критика его гипотезы пошла со стороны старой физики. Центральным пунктом нападок было представление о движении планеты Земля. Здесь выдвигались возражения с позиции здравого смысла земного наблюдателя, которому противоречит мысль о движении Земли. Если бы Земля вращалась и двигалась, то облака не оставались бы в воздухе, и ядра, выпущенные из пушки в западном и восточном направлениях, пролетали бы разные расстояния. Но этого не происходит. Когда корабль находится в покое, то камень, выпущенный с верхушки мачты, падает перпендикулярно к основанию мачты. В случае с быстро движущимся кораблем камень упадет вдалеке от мачты.

Защита гелиоцентризма новой механикой - принципом относительности и законом инерции. Галилей брал все те же факты-ситуации, которые были у его оппонентов, но объяснял их противоположным способом. Его методом стал принцип относительности: никакими наблюдениями внутри определенной системы нельзя установить, находится ли она в покое или в равномерном одностороннем движении. Любое движение Земли мы не можем воспринять как движение, ибо мы сами участвуем в нем. Галилей указывает на мысленные и реальные опыты на корабле. Допустим, что мы находимся в каюте, где иллюминаторы завешаны и корабль покоится. Если корабль придет в движение равномерно и в одном направлении, то мы этого движения не почувствуем.

Аристотель полагал абсолютную противоположность покоя и движения. Если покой естественен и не нуждается в двигателе, то горизонтальные перемещения обеспечиваются силовыми факторами. Галилей все это пересмотрел. Равномерное прямолинейное движение не нуждается в двигателе, оно равноценно покою. Сохранение покоя и перемещение с одинаковой скоростью осуществляется без сил, и такое состояние природы является законом инерции. Его обнаружение требует мысленных экспериментов. Если идеально твердый шар скатился по наклонной и идеально твердой плоскости в пустоте, то в этой предельно чистой ситуации можно наблюдать инерцию. В реальной жизни мы сталкиваемся с действием многих сил – сил трения, силы тяготения – следствием которых выступает ускорение.

Астрономию Коперника нужно развивать далее. Хотя Коперник изменил положение Солнца и Земли, все остальное в астрономии и космологии оставалось традиционным. В духе Аристотеля все небесные объекты («надлунный мир») представлялись состоящими из идеального вещества с абсолютно ровными сферическими поверхностями. На этом фоне земные явления («подлунный мир») отличались несовершенством состава и спутанностью геометрических форм. Эту оппозицию неба и земли Галилей устранил союзом теории и техники.

Вклад телескопа в научную революцию. В 1608 г. голландец Х. Липперсхей сконструировал подзорную трубу, дававшую многократное увеличение. Галилею об этом сообщили друзья, и он сразу оценил важность такой техники для астрономии. В течение нескольких месяцев ученый создает собственную подзорную трубу с увеличением в 32 раза и в 1609 г. направляет ее на небо. Так родился телескоп – первый оптический прибор для астрономических исследований. Здесь важна не техническая сторона дела, а чисто познавательный поворот. За исключением военных и моряков остальная просвещенная публика линзам не доверяла, считая, что они обманывают глаза. Богословы полагали, что Бог сотворил органы чувств совершенными и искусственная помощь им не нужна. Когда Галилей предложил итальянскому философу П. Либри посмотреть в телескоп на Луну, тот отказался под тем предлогом, что Аристотель все про нее уже выяснил, и ничего нового здесь быть не может. Такого барьера для Галилея не было, он был убежден, что линзы способны существенно помочь зрению открыть новые факты в пользу гипотезы Коперника.

Небо так же неидеально, как и земные явления. И действительно, телескоп дал целую россыпь неожиданных открытий. На Луне Галилей обнаружил горы и долины, миф о ее ровной и гладкой поверхности пал. Далее он открыл четыре спутника Юпитера и тем самым показал, что эти тела подобны Луне, обращающейся вокруг Земли. Астрономия Коперника предсказала существование фаз Венеры, и телескопические наблюдения их подтвердили. Галилей обнаружил на Солнце движущиеся пятна, что свидетельствовало о вращении нашей звезды. Млечный путь оказался гигантским множеством скоплений звезд. Благодаря Галилею граница между земным и небесным рухнула, и открылось их изменчивое единство.

Основоположник современной экспериментальной науки. Заслуги Галилея в науке очевидны. Если Ф. Бэкон выдвинул философский проект научного эмпиризма, то итальянский ученый дал его первые образцы в естествознании. Ему принадлежат первые методологические осмысления связи эксперимента с теорией, а также введение в научный оборот мысленного эксперимента и концептуальной модели. Все это делает Галилея революционером в науке. Но как любой исследователь он имел право на ошибку. Будучи в переписке с И. Кеплером, он знал о том, что немецкий ученый заменил круги эллиптической орбитой планет. Это позволило убрать все эпициклы и значительно упростить небесную геометрию. И все же Галилей не смог преодолеть веру в традиционные круги и не принял эллипсы. Подтвердилась психологическая мудрость – и гении гениальны далеко не во всем.

За что церковь осуждала Галилея? Итальянский ученый два раза допрашивался в священной канцелярии Ватикана, его произведения запрещались. Основная причина лежит на виду – Галилей развивал гелиоцентризм Коперника, осужденный церковью. Некоторые исследователи указывают и на другую, скрытую причину. Ученый открыто заявлял, что он является приверженцем атомизма. Это учение способствовало развитию математики для физики (представление о бесконечно малом) и благоприятствовало становлению понятия «материальная точка». Однако богословы полагали, что атомизм угрожает догмату о евхаристии. Согласно последнему, Христос чудодейственно превращал воду в вино и т.п., и все это основано на вхождении Святого Духа вовнутрь любого тела. Любая частица евхаристического хлеба содержит всю полноту сущности Тела Христова. Таково таинство пресуществления. Но если признается неделимость атома, значит, Святой Дух не может входить вовнутрь атомов и преобразовывать их. Вполне возможно, что инквизиторы требовали от Галилея отречения не только от коперниканства, но и от атомизма. Во всяком случае сам ученый не оставил по этому поводу никаких письменных свидетельств.

  1. Завершение теоретической системы механики.

Английский ученый Исаак Ньютон (1642 - 1727) родился в том году, в котором умер Галилей: была принята научная эстафета и донесена до финиша. В его трудах, главный из которых «Математические начала натуральной философии», механика обрела идейное завершение. В духе своего времени Ньютон сочетал эмпирическую науку с особой философией и теологией. Такой синкретизм можно объяснить становлением личности ученого в специфической социокультурной среде. Обучаясь в Кембридже, он впитал в себя традиционный для английских университетов эмпиризм. От своего учителя И. Барроу он научился не только высшей математике, но и усвоил его неоплатонизм, сочетавшийся с христианской теологией. От него же он получил пристрастие к алхимии. Также на Ньютона существенное воздействие оказали взгляды английского неоплатоника Генри Мора. Ученый был в приятельских отношениях с английским философом Дж. Локком (1632 - 1704), беседовал с ним и читал его книги. На средоточии таких влияний сформировался научный гений Ньютона.

Абсолютное пространство и абсолютное время как атрибуты Бога. «Натуральную философию» Ньютон представлял в виде религиозной метафизики, из которой следует физика. Такое мировоззрение разительно отличалось от позиции Галилея, где религия и наука разведены по разные стороны. У английского ученого все иначе, он исходил из ряда философско-теологических постулатов.

Религиозные взгляды Ньютона существенно отличались от традиционного теизма. В последнем Бог существует как триединая Личность, обладающая всемогуществом, всезнанием и другими атрибутами. Ньютон отказался от образа Бога как Личности, отбросил догмат Троицы, Бог у него един без троичности. В традиционном христианстве Бог творит мир в виде материи, пространства и времени, существ и человека, оставаясь потусторонним и не смыкаясь с тварным бытием. Такое понимание было присуще Декарту – Бог сотворил протяженную материю и пребывает вне ее. Как известно, другую трактовку предложил Николай Кузанский. У него снята граница между Богом и остальным миром, Бог и бесконечность – это одно и то же. Это линия пантеизма была доведена до систематичности голландским философом Б. Спинозой (1632 - 1677), и она повлияла на кембриджского мыслителя Генри Мора (XVII в.). Его главным оппонентом был Декарт. Мор не согласился с картезианским устранением всех следов божественности из материальной природы. Исключение Бога из вселенной чревато атеизмом. Если пространство лишено Бога, то у Него нет никакого места, Он растворяется в «нигде» и становится «ничто». Самым разумным в такой ситуации будет признать пространство всеобщим свойством (атрибутом) Бога. Поскольку речь идет о пустой и бестелесной протяженности, такое пространство однозначно нематериально и достойно быть божественным. Если у Декарта пространство тождественно материи, то Мор их разводит и противопоставляет. После этой операции пространство становится ипостасью Бога. Такое положение делает протяженность бесконечным, вечным и несотворенным абсолютом.

Познакомившись с учением Мора, Ньютон его принял. Он признал, что существует абсолютное пространство как «чувствилище Бога». Оно бесконечно и вечно, так как, являясь универсальным свойством божества, оно само не творится и выступает неизменной сущностью. Другим атрибутом Бога является абсолютное время как чистая и вечная длительность, которая течет равномерно и безотносительно к чему-либо, кроме Творца. «Время Всевышнего длится от вечности до вечности, Его присутствие – из бесконечности в бесконечность». Абсолютное пространство и абсолютное время сыграли роль исходных и определяющих условий творения. Атомы, вещи, существа, человек и космические тела были сотворены Богом в этих субстанциальных началах. По отношению к возникшей материи пространство и время безусловно первичны. Сотворенное многообразие материальных тел сформировало множество конкретных «мест» и «длительностей», т.е. относительное пространство и время. Эти явления поддаются чувственной фиксации и измерению, тогда как абсолютное пространство и время могут быть только умопостигаемыми. Их Ньютон характеризует как теоретически «истинные и математические», ибо речь идет о свойствах Бога.

Отношение к ньютоновским абсолютам: «за» и «против». Если мыслитель выдвигает новую идею, то отношение к ней со стороны других интеллектуалов определяется качеством их идейной позиции. Ряд английских физиков (Р. Бойль и др.) и богословов (Р. Бентли, Р. Коутс и др.) поддержал новации Ньютона. Они полагали, что введение понятий «абсолютное пространство» и «абсолютное время» усиливает критику материализма и атеизма. Здесь якобы ясно и последовательно раскрывается тот способ, каким действует божественное провидение. Но не все теологи были согласны с этим. Одним из ярких оппонентов стал английский философ и епископ Дж. Беркли (1685 - 1753).

Беркли разработал оригинальное учение, где соединились идея Бога и сенсуализм. Здесь отсутствуют даже те единичные материальные тела, которые признавал У. Оккам. Бог творит человеческие души, наделенные чувствами, воображением, и посылает в них впечатления цвета, вкуса и т. п. Души воспринимают такие «идеи», соединяют их вместе, образуя «вещи». Отсюда следует принцип: «существует лишь то, что чувственно воспринимается» (сенсуализм). Для целей общения человеческих душ оправдано словесное обобщение реальных ощущений – «вишня», «дерево» и т.п. Незаконны абстракции, которые чрезмерно удаляются от чувственных знаков – «материя», «атом» и т.п. Для такого религиозного сенсуализма высокие абстракции «абсолютное пространство» и «абсолютное время» оказались «призраками». Приговор Беркли однозначен: эмпирической науке такие химеры не нужны.

С таким заключением во второй половине XIX в. согласился и Э. Мах. Являясь атеистом, он развил научный эмпиризм субъективистского толка. Для этой позиции любая высокая теория внушает подозрение. Отсюда понятно итоговое единство Беркли и Маха.

Некоторое позитивное отношение к ньютоновским абсолютам проявил российско-французский философ А. Койре (1892-1964). По его мнению, эти абстракции законны не только в плане научной «метафизики» (философии), но и в сугубо физическом смысле. В механике необходимо движение определенного тела соотносить с другими телами как системой отсчета. Самой оптимальной системой является инерциальная (тело покоится или движется равномерно и прямолинейно). Выбор такой системы среди реальных тел уходит в бесконечность и выход из этого тупика дают абстракции абсолютного пространства и абсолютного времени. Они дают искомое исходное начало для всех перемещений, ибо безотносительны к чему-либо, а абсолютное пространство всегда неподвижно. Бог здесь предстает идеальным наблюдателем, оценивающим созданную природу со стороны, используя себя как универсальную систему координат (мировой ящик с бесконечно длящимися стенками и мировые часы с вечным ходом). Система уравнений, отражающая законы бытия, здесь автоматически удовлетворяет требованию инвариантности – она неизменна для любого тела, включая солнечную систему.

Бог управляет вселенским порядком. Ньютоновское понимание Бога отличалось как от теизма, так и от классического деизма, который был принят многими учеными Нового времени. В деизме Бог творит материю и дает законы, не вмешиваясь в дальнейшем в их автономное действие. Бог Ньютона так же выступает в роли законодателя и источника порядка, но в этом творчестве он больше похож на Бога Израиля, чем на христианское божество. В представлениях ученого Бог – это верховный Господин и Владыка, осуществляющий стратегическое господство над миром своими личными действиями. Уже установленные природе законы Бог не меняет (Р. Бойль склонялся к мысли, что в разных вселенных Бог вводит разные системы законов), не вмешивается Он и в ход частных явлений (мелочные чудеса не соответствуют масштабу божественного). Но если Всевышний будет время от времени заводить мировые часы и возобновлять их движение, такое действо достойно Бога.

Главной областью божественного управления Ньютон считал космос. Здесь действуют естественные причины и законы, одна из них – тяготение. Но все они и эта сила действуют по прямой линии, соединяющей небесные тела. Так, Солнце притягивает к себе планеты, а они тянут наше светило и все эти действия линейны. Однако чувства и разум свидетельствуют о криволинейных траекториях (эллипсах) всех космических тел. Что же заставило все планеты вращаться в одном направлении и в одной плоскости? Толчок в направлении, перпендикулярном действию гравитации, осуществил Бог, приводя все планеты, Солнце и их спутники во вращательное движение. Этим далеко не исчерпывается чудесное вмешательство Творца. Он не дает звездам падать друг на друга и обеспечивает их неподвижность, придает кометам эксцентрические орбиты и делает многое другое для того, чтобы в природе был порядок и красота.

Правила философствования: онтология и теория познания. В своих «Началах» Ньютон сформулировал четыре правила исследования. Первое рекомендует: «Не следует допускать причин больше, чем достаточно для объяснения видимых природных явлений». Здесь повторяется «бритва Оккама» и ориентация на простые теории обосновывается ссылкой на простоту природы. Второе правило уточняет и дополняет первое: «Одни и те же явления мы должны, насколько возможно, объяснять теми же причинами». Если природа единообразна по составу тел и законам во всех уголках Земли и Неба, то и наука должна стремиться к единству. Близко к этому третье правило, рекомендующее ученому рассматривать свойства, которые изучаются в экспериментах, как универсальные. Итак, хотя на уровне чувственных явлений природа чрезвычайно сложна и многообразна, в своей причинной основе она проста, едина и закономерна.

Единство «анализа» и «синтеза» утверждает союз эмпиризма и дедуктивно-теоретической мысли. Четвертое правило выражает ядро теории познания Ньютона. Он заявляет, что в «натуральной философии» надо производить эксперименты, чувственно фиксировать явления природы и из них путем индукции выводить общие умозаключения. Налицо особый эмпиризм, требующий пояснений.

В своей онтологической схеме Ньютон исходит из того, что простые и закономерные причины (силы) вызывают следствия в виде сложного многообразия явлений. То, что в природе имеет одну последовательность (от сил к движениям), в познании приобретает обратный порядок (от движений к силам). Движения как следствия представлены природными явлениями, их можно установить только опытами и наблюдениями. Данную стадию науки Ньютон назвал «анализом», но ясно, что имеется в виду эмпирическое выделение значимых фактов и их описание. После этого ученые приступают к индукции, здесь надо из чувственных данных извлечь общее заключение. Последние и будут «принципами», т.е. теоретическим знанием глубоких и простых причин. Ньютон хорошо понимал сложность индукции как познавательного процесса. В своей «Оптике» он отметил, что аргументация посредством индукции не является строгим доказательством, которым славится геометрия. И хотя такой способ познания очень сложен и не гарантирует истину, однако это – «лучший путь аргументации, допускаемый природой вещей, и может считаться тем более сильным, чем общее индукция».

Итак, стадия «анализа» предполагает производство опытов и наблюдений, фиксацию множества явлений (движений - следствий) и формулирование принципов, отражающих простые причины (силы). После этого начинается этап «синтеза». Ньютон полагал, что он «состоит в объяснении при помощи принципов явлений, происходящих от них, и доказательстве объяснений». Если принципы имеют характер общих умозаключений, а явления описаны частными суждениями, то ясно, что объяснение первыми вторых будет дедуктивной процедурой. Если на этапе анализа принципы возникают в качестве итоговых результатов, то в стадии «синтеза» они становятся исходными посылками. В последнем случае реализуется дедукция как процесс выведения частных заключений из общих принципов (начал). Конечным пунктом этого пути выступают явления, доступные чувствам. Когда основные принципы механики были сформулированы, Ньютон выразил надежду - «было бы желательно вывести из начал механики и остальные явления природы».

Ньютоновскую теорию познания нельзя упрекнуть в одностороннем эмпиризме. Стадия «анализа» носит эмпирический характер и резюмируется индукцией. Но она с необходимостью переходит в «синтез», где уже господствует дедукция. Если у Бэкона индукция гипертрофирована, то у Ньютона значение индукции и дедукции сбалансировано.


«Гипотез же я не измышляю». Данное положение для Ньютона имело очень важное значение, и оно требует должных разъяснений.

Устав Лондонского королевского общества (1660) призывал естествоиспытателей воздерживаться от гипотез, никак не связанных с опытом наблюдений и экспериментов. Эту рекомендацию Ньютон уточнил для себя определением гипотезы: «все, что не выводится из явлений, должно называться гипотезою». Стало быть, гипотезы противостоят принципам, имеющим индуктивный характер. Если принципы достоверны и истинны, то гипотезы являются ложными домыслами, уводящими от правильного понимания природы. Гипотезы изобретаются там, где ученые исходят из философских и других внеопытных идей. Так, Аристотель постулировал «скрытые свойства», средневековые ученые взяли эту позицию и навыдумали множество пустых гипотез. Остатки стиля «рассказывания басен» сохранил Декарт и его последователи.

Другим отрицательным свойством «измышленных гипотез» Ньютон считал то, что они не являются общепринятыми и вызывают споры. Психологической чертой характера личности ученого было то, что он не выносил всякие публичные дискуссии. Под любым предлогом он стремился в них не участвовать. Если кто-то критиковал его идеи в печати, то Ньютон сам на это не отвечал, а предпочитал, чтобы защитой занимались его сторонники. В одном из мемуаров он пишет, что не обсуждает никакие гипотезы, ибо «желает избегнуть вовлечения в такие недоразумения и пререкания, не имеющие знания». Неприятие спорных гипотез – это черта личностного стиля Ньютона.

И все же нельзя считать, что Ньютон отвергал все гипотезы. Он хорошо понимал, что восхождение от чувственных данных к общим заключениям таит в себе большие неопределенности. В ряде случаев знание явлений недостаточно и индукция «ситообразна», что обрекает ученых на выдвижение вероятных рассуждений «как будто бы». В мемуаре «Лекции по оптике» (1669 - 1671) Ньютон отмечает, что в решении труднейших задач, «если не опереться на какую-нибудь гипотезу по крайней мере правдоподобную», то научный поиск будет невозможным.

Один из своих мемуаров Ньютон прямо назвал «Гипотеза, объясняющая свойство света» (1675). Здесь ученый критикует догадку Аристотеля о том, что цвет образуется путем смешения света и тени. Также он отвергает волновую гипотезу Гука, где фигурирует «Наклонно-колеблющийся эфир», и гипотезу Декарта, объяснявшую цвета вращением мелких эфирных шариков. Позиция Ньютона представлена гипотезой разных преломлений световых частиц. Примечателен вывод исследователя: «впрочем не стоит труда опровергнуть гипотезы, которые после нахождения истины рушатся сами собою». Хотя ученый убежден в правильности своей теории, в названии все же фигурирует термин «гипотеза».

Таким образом, Ньютон делил все гипотезы на положительные и отрицательные. К первым относятся такие положения, которые получены на пути широкой и редкой индукции, что не позволяет считать их принципами. В круг отрицательных гипотез входят догадки, произведенные спекулятивно-философской и чисто теоретической мыслью. Последнее и есть «измышление домыслов», никак не ограниченное явлениями. Негативные гипотезы, за которыми не стоят научные опыты, выдвигали Гук, Декарт и картезианцы.

Проблема тяготения: близкодействие тел в эфире или дальнодействие тел под патронажем Бога? Ньютон по-новому осмыслил закон падения тел, установленный Галилеем. Сначала он задумался над вопросом «почему ускорение свободного падения (g) не зависит от характеристик тела?» Здесь надо учитывать не только падающее тело, но и Землю как тело. Частиц в последнем неизмеримо больше, чем в первом теле. Это превосходство и определяет независимость (g) от веса тела. Но важно то, что падение следует рассматривать в виде притяжения одного тела к другому телу, у которых фигурируют массы, т.е. количества атомов в определенных объемах. И если дело обстоит так, то сила тяжести, подобная земной, должна действовать и среди весомых космических тел. Для начала Ньютон взял Луну и провел с ней мысленный эксперимент. Если Луну опустить до поверхности Земли, то она упадет на нашу планету, масса которой значительно больше массы нашего спутника. Хотя круговое движение не дает Луне упасть на Землю, ее приближения и удаления влияют на состояние воды в океанах, вызывая приливы и отливы. Все это Ньютон подкрепил вычислениями и доказал тождество силы тяжести на Земле и космического тяготения.

Важный вклад в формирование небесной механики внес И. Кеплер. Опираясь на богатый набор наблюдательных астрономических фактов, собранных Т. Браге (1546 – 1607), он установил три эмпирических закона. Это были обобщения без всякой внутренней связи, хотя и фиксировали важную кинематику планет и Солнца. Кеплер пытался их объяснить притягивающей силой Солнца, подобной силе магнита: Ньютон считал это частностью, исходя из ясной идеи универсального тяготения, вычисляемого по массам и расстояниям. Такой подход позволял одной формулой объединить не только все законы Кеплера, но и закон падения земных тел. Анализ фактов установил, что сила тяготения прямо пропорциональна гравитационным массам тел и обратно пропорциональна расстоянию между ними. Одновременно с Гуком Ньютон уточнил обратную квадратичную зависимость от расстояния.

Итак, искомая формула найдена и она означает, что небесные тела притягивают друг друга. Как это возможно? Здравый смысл подталкивал физиков к принятию схемы, где, в конце концов, реализуется непосредственный контакт тел. Это предполагает наличие промежуточной среды, которая заполняет весь космос. С времен Аристотеля в таком качестве мыслился эфир – тонкое и всепроникающее материальное вещество. И вполне естественно, что многие ученые стали строить эфирные гипотезы. Типичная модель была разработана Декартом. Все мировое пространство заполнено эфиром – тончайшей и невесомой жидкостью, все фрагменты которой находятся в непрерывном вращательном движении. Стало быть, космическая материя представлена бесконечным множеством микроскопических эфирных вихрей. Скорость их вращения так велика, что они способны толкать все крупные небесные тела друг к другу. Вихрями Декарт объяснял падение земных тел, вращение Земли и ее движение относительно Солнца. Следствием такой модели был вывод о том, что сила тяжести направлена не к центру Земли, а к некоторой другой точке. Для объяснения была введена дополнительная гипотеза, что вместе с другими схемами делала механическую модель Декарта сложным набором умозрительных построений. Лейбниц предпочел некий компромисс. Движение небесных тел у него обеспечивал союз сил, направленных к Солнцу, и воздействия эфирных вихрей.

Будучи начинающим ученым, Ньютон принял гипотезу эфирных потоков в качестве самой вероятной научной версии. В 1675 г. он написал большую статью, где развивается гипотеза тяготения посредством эфира. Любое тело пронизывается потоком эфира, при этом прохождении плотность эфира возрастает. Затем эфир выходит из тела, разрежается и уходит в мировое пространство. Тяготение здесь возникает при контакте грубой материи с эфиром, при котором тело испытывает сопротивление. Но в дальнейшем у ученого стали нарастать сомнения, и он их формулирует в виде семи вопросов. Для получения ответов ученый прибегает к мысленным экспериментам и реальным опытам. Испытания с движением свинцового шара в вязкой жидкости показали, что величина сопротивления внутри шара почти в 6 тысяч раз меньше, чем сопротивление на его поверхности. Налицо явное расхождение с предсказаниями эфирной гипотезы. Мысленный эксперимент с тремя вращающими сосудами с водой, маслом и расплавленной смолой привел к выводу о том, что вихревое движение со временем должно убывать. Если это не происходит, значит, какие-то внешние активные начала обязаны сохранять эфирные вихри. Согласно эфирной гипотезе, все небесные тела должны двигаться в одном направлении, а наблюдения свидетельствуют, что кометы передвигаются в разных направлениях. Модель Декарта не согласуется с законами Кеплера. У французского ученого плотность планетного вещества многократно выше плотности вихря, но наблюдательное постоянство орбиты требует одинаковой плотности планеты и вихрей. В итоге относительно юный Ньютон с отчаянием констатирует: «Я не знаю, что такое этот эфир!» (1677).

Перелом в отношении к вихревой гипотезе тяготения наступил в период работы над «Началами». Здесь Ньютон уже вооружился правилом не измышлять в физике спекулятивных гипотез. Он убедился, что факты противоречат идее вихрей, и она никак не выводится из познанных явлений природы. Эта модель внутренне противоречива, что хорошо выявляют мысленные эксперименты. Поставив крест на декартовской гипотезе, Ньютон с симпатией начал относиться к античному атомизму, где фигурирует пустое пространство. Хотя различие между ними существенно – Бог сотворил атомы, сгруппировал их в тела и разместил все это в абсолютном пространстве как своем «чувствилище» - их объединяет пустота как отсутствие эфира. При этом условии тяготение становится дальнодействующей силой. Какое бы большое расстояние не разделяло небесные тела, сила гравитации будет их притягивать друг к другу. Дальнодействие означает, что притяжение передается телам с гравитационной массой мгновенно, т.е. скорость такого взаимодействия бесконечно велика. Конечно, такое представление не согласуется со здравым смыслом практического опыта, и на это указывали Ньютону многие ученые. И все же английский исследователь своей позиции не изменил, признав путь измышления контактных гипотез тупиковым. В определенном плане ученый пошел на значительное ослабление эмпиризма. Хотя в 1675 г. датчанин О. Рёмер оптическими опытами установил конечную величину скорости света, Ньютон все же признал единство гравитации и света, которые являются прямыми проявлениями вездесущности Бога. Их бесконечные скорости свидетельствуют об универсальном присутствии Творца. И строить механические гипотезы здесь просто греховно. Далеко не все физики соглашались с такой трактовкой, и все же авторитет эфирных моделей резко сошел на нет, уступив место закону всемирного тяготения.

Теория «флюксий» как вариант исчисления бесконечно малых. Уже средневековая школа Буридана сформулировала вопрос: «как измерить мгновенную скорость движения тела в определенной точке?» И. Барроу убедил Ньютона в том, что здесь нужно разработать особую математическую теорию, взяв за основу геометрические построения. Английский ученый использовал важные предпосылки, созданные французами Фр. Виетом, П. Ферма, Р. Декартом. Он ввел бесконечные ряды для представления функций, а также правила дифференцирования и интегрирования. Приращение скорости точки в трех координатах ученый назвал «флюксиями». Разработав технику вычислений производных любого порядка и интегралов, он смог решать дифференциальные уравнения с одной неизвестной функцией. Для механики важно рассчитать ускорение (вторая производная) по известному пути и времени, что дает в итоге величину приложенной к телу силы. Ньютоновское исчисление обеспечило достижение этих целей. Одновременно подобную математику создал Лейбниц, подтвердив истину – назревшие научные открытия свершаются не одним гением.

Создание механики как систематической теории. Закон всемирного тяготения стал лишь основой теоретической механики. Она была дополнена тремя важными законами. Уже Галилей и Декарт сформулировали закон инерции применительно к земным телам. Ньютон придал ему универсальное значение – все материальные тела обладают внутренней способностью сопротивляться внешним силам и сохранять свои механические состояния. Инерция есть то свойство, которое дал материи Бог при ее сотворении. Частные варианты второго закона также были у предшественников, Ньютон довел их до концептуально общей и математически точной формы. Используя идею атома, он создал понятие инерциальной массы (количество атомов в объеме тела). На основе философского образа причины Ньютон дал определение механической силы как внешней причины, выводящей тело из состояния инерции и придающей ему такое следствие как ускорение (F=ma). Согласно третьему закону, «действию всегда соответствует равное противодействие», его смысл очевиден даже для обыденного рассудка. Любое механическое движение подчиняется данным законам.

Механика как программа физики и как образец науки. Во всех основных мемуарах Ньютона установленные истины соседствуют с вопросами. Ученый прекрасно понимал, что научное познание похоже на двуликого Януса: любое знание что-то открывает и одновременно намечает область неоткрытых перспектив. Это справедливо и в отношении механики. Ее математический аппарат был эффективным лишь отчасти, Ньютон интуитивно использовал представление о сходимости ряда. Только в середине XIX в. О. Коши обосновал его понятием предела. Уравнения в частных производных пришлось разрабатывать Ж. Лагранжу и Л. Эйлеру. Хотя сама механика стала завершенной теорией, ее конкретизации в небесной механике, теориях газов и жидкостей требовали значительных усилий. Ньютон создал такую теорию, которая оказалась открытой для широкого развития. Последующие поколения физиков расценивали механику как программу. Однако ее значение вышло за пределы физики. Теория Ньютона стала новым образцом научных исследований. До нее единственной парадигмой была геометрия Евклида. Механика явила собой пример теории для подражания в области эмпирических наук. Но на этом позитивном и урожайном поле возникли и пустоцветы. Их объединил механицизм.

Механицизм возник вопреки Ньютону. Ньютона нельзя упрекнуть даже в намеке на механицизм. Это мировоззрение чрезмерно оценивает возможности теории механики и ориентирует на бездумную экспансию ее законов. Подлинным его отцом следует считать Декарта («все в природе - машины»). Ньютон к этому не причастен. Его антимеханистичность и антидогматичность ярко проявились в понимании природы света. Ньютон тяготел к корпускулярной гипотезе, но в своей оптике он оставил вопросы, не исключающие истинность волновой гипотезы. Ньютон проявил мудрую осторожность, когда выдвинул программу объяснения оптических, электрических и физиологических явлений на основе силы тяготения. Выражая надежду на её перспективность, он заметил, что хотя начала природы едины, все точки над теоретическими «и» поставит эмпирический опыт.

Итак, вклад И. Ньютона в науку весьма велик. Он уточнил и гармонизировал однобокую индуктивную методологию Ф. Бэкона. Благодаря его обобщающему творчеству состоялась теоретическая механика. Она стала не только частной научной программой, но и образцом теории в эмпирических науках.

3. Синтез философии и науки, ориентированный на будущее.

Немецкого мыслителя Готфрида Вильгельма Лейбница (1646-1716) можно считать пограничной фигурой. Конечно, он творил в то же время, что и Ньютон, и внёс существенный вклад в научную революцию XVII в. Но если брать его философию, то она даёт основание для включения Лейбница в век Просвещения. Его основные книги – «Монадология» и «Новые опыты о человеческом разумении» принадлежат не только этому периоду, но и несут философско-научную перспективу.

Философские идеи не стареют и их востребованность для науки периодически меняется. Почти все философы Нового времени были настроены весьма критически по отношению к учению Аристотеля. Бэкон считал его одним из «идолов театра», Декарт подверг его разумность сомнению. На этом фоне Лейбниц сохранил мудрое отношение к философской традиции. Он был убежден в том, что никакой прогресс науки не может повлиять на вершинные достижения философской мысли, ибо они образуют «вечную философию». В неё входят и основные идеи Стагирита. В отличие от метафизики физика и другие науки непрерывно развиваются. Их потребности в универсальных идеях меняются и отсюда проистекает смена философских приоритетов: то, что на одном этапе необходимо, на другом теряет свою значимость. Однако на последующих этапах истории науки отставленные в сторону метафизические доктрины снова обретают познавательную ценность. Попеременное привлечение в конкретные исследования – закон жизни вечной философии.

Аристотелевское учение о целевых причинах и концепция субстанциальных форм способны быть противоядием против механицизма. «Всё в мире является машиной» - этот тезис стал ядром механистического мировоззрения. Оно возникло на особом стыке философии и науки. Решающий вклад внёс Декарт своим метафизическим учением о протяженной материи, лишенной всякой жизни. Свой взнос в механицизм внёсла теоретическая механика. С появлением такой фундаментальной теории у учёных и мыслителей возник искус применять её ко всему и вся. Заслуга Лейбница состоит в том, что он первым понял опасность нового способа мысли. Загонять реальность в механическую клетку, значит, существенно обеднять её разнообразное содержание.

Позитивным противовесом механицизма Лейбниц считал аристотелевскую метафизику. В ней он особо выделил идею целевых причин, которая позволяет учесть своеобразие живых существ и отличить их от косных вещей. Удивительно гармоничное строение животных и их поведение можно объяснить только целесообразностью, а не механическим строением. Другая ценность метафизики Стагирита – доктрина субстанциальных форм. Конечно, средневековые схоласты её скомпрометировали своим чрезмерным употреблением в решении частных задач физики. Но совсем отказываться от неё нельзя. На уровне философского анализа первоначал бытия идею субстанции ничем другим заменить нельзя.

К такому выводу подводит и наука. Декарт полагал, что пространства как субстанции достаточно для характеристики природы и в его физике речь идет о сохранении «мертвой силы» (количества движения). Но на самом деле постоянной остается «живая сила» (кинетическая энергия). Стало быть, наука в виде физики обязывает философов признать субстанциями непространственные, силовые и деятельные начала. Пространственные же характеристики существуют в качестве внешних проявлений активности субстанциальных форм.

Монады как нематериальные и деятельные субстанции. Свое учение о монадах Лейбниц построил на идейном пересечении метафизики Аристотеля, собственного понимания физики и психологической теории сознания. Такой богатый синтез подходов дал сложную и оригинальную концепцию.

В самом первом приближении монада (греч. monas – единица) родственна платоновскому эйдосу, демокритовскому атому и аристотелевской форме в том, что она выступает одним из многих сущностных начал бытия. В этом плане монада проста и неделима, т.е. она не имеет структурных частей. Вместе с тем, она отличается исключительным богатством свойств, это такое единичное, которому присущи многие немеханические характеристики. Лейбниц проводил аналогию с геометрической точкой, где пересекается много линий и образуется обилие углов.

В отличие от пассивного атома монады обладают собственной активностью. Лейбниц назвал их «центрами сил». Здесь чувствуется влияние физического представления о «живой силе», как первом варианте понятия энергии. Но физическая энергия далеко не исчерпывает репертуар деятельности монад. Их активность представлена восприятиями и представлениями. Такими свойствами монады похожи на человеческие души и по сути дела они - души, несущие в себе психические способности разных уровней. Вот почему их нельзя назвать материальными, ибо даже самые низшие монады демонстрируют бессознательное восприятие, где лишь отсутствует сознательный контроль. В качестве иллюстрации Лейбниц берет такие человеческие состояния, где мы не отдаем себе отчета в том, что с нами происходит: сновидения, обмороки, бездумная фиксация постоянных внешних явлений, к которым мы привыкаем и на них не реагируем («фоновые восприятия»).

Каждая монада воспринимает все другие и разная степень восприятий образует иерархию монад во главе с Богом. Лейбниц представил монады своеобразными микрокосмами. Богатство их содержания всецело определяется качеством восприятия и представления. Как живое зеркало каждая монада по-разному отражает другие монады без исключения. Такой универсальный охват делает все монады, представляющими в отдельности всю вселенную. Такое состояние выражает присутствие всего во всем, наличие прошлого и будущего в любом миге настоящего.

Все монады несут в себе индивидуальность, которая отличает их друг от друга. Лейбниц здесь проводит аналогию с вещами, где нет двух одинаковых камней, листов и других тел. Подобную неповторимость и оригинальность демонстрируют монады. Их многообразие определяется разными уровнями восприятия и представления. На низшей ступени находятся монады с полностью бессознательными восприятиями, затем следуют субстанции, где восприятие сопряжено с душой и памятью. Еще выше расположены монады с представлениями и рассудочным духом. На вершине иерархии пребывает монада абсолютного разума и всеведения, т. е. Бог.

Бог существует как вечная и первичная монада. Все остальные монады сотворены им для бессмертной жизни. Из божественной монады непрерывно истекают излучения в виде «первоматерии», суть которой сводится к темным и смутным восприятиям. Соединение излученной материи с монадами дало многообразие тел и существ. Телесные свойства – протяженность, масса, твердость – выступают внешними проявлениями тёмных восприятий, вошедших в связь с монадами. Любое скопление монад организуется в тело как индивидуальную систему одной верховной монадой. В организме животного всё определяет душа, у человека доминирует духовная монада. Вот почему в любом уголке материальной природы царит жизнь и вселенная подобна саду с цветущими растениями или пруду, полному водорослей, лягушек и рыб.

Всё связано со всем предустановленной гармонией. На монады Лейбниц наложил весьма строгий запрет – они не участвуют в механических взаимодействиях. Монады не способны материально влиять друг на друга и все они замкнуты в самих себе (у них нет ни «окон», ни «дверей»). И всё же речь идет не об абсолютной изоляции, монады способны на взаимные отношения на основе «предустановленной гармонии». Когда Бог творил монады, то он внес в них единый план взаимосогласования. В силу такого замысла собственная природа каждой монады ориентирована на такую деятельность, которая заранее соответствует особенностям активности всех остальных. Представим, что мастер часовых дел сконструировал двои маятниковые часы так, что они, существуя раздельно, демонстрируют синхронность своего хода и всегда показывают одинаковое время. Если заменить часовщика Богом, то его синхронизация монад и будет предустановленной гармонией.

Наш мир самый лучший из всех возможных миров. Лейбниц разработал и четко сформулировал онтологический принцип достаточного основания: «ничто не происходит без достаточного основания». Это означает, что каким бы случайным и ничтожным не казалось нам некое явление, у него всегда найдутся глубинные причины, делающие его определенным звеном в бесконечной цепи событий. Такое устройство мира сопряжено с законом непрерывности – «природа не делает скачков». Мы нередко фиксируем противоположности, резко отделенные друг от друга. Однако скрупулезный анализ устанавливает множество промежуточных звеньев, заполняющих «провал» обыденного восприятия. Так, переходы от малого к большему и обратно совершаются через средние величины, быстрое движение через мириады уменьшающихся скоростей лишь, в конце концов, становится покоем. В природе нет абсолютного рождения и окончательной смерти, а есть прирост и развитие, снижение и регресс.

Воображение нам подсказывает, что многие явления реальности могли бы быть другими. Наш мир в целом – это реализация одной возможности из бесконечного ряда. «Почему есть такое бытие?» Достаточным основанием совокупного бытия Лейбниц признал Бога. В силу своих совершенств он мог избрать только наилучший вариант. Существование нашего мира есть самое убедительное доказательство бытия Бога.

Внешние объекты дают человеку истины факта, а разум содержит врожденные задатки идей, требующие развития. В своей теории познания Лейбниц различал «истины разума» и «истины факта». В последних образы фиксируют случайные положения дел во внешней для разума реальности. Если физики наблюдают колебания маятника и описывают их словами, то здесь будут фигурировать суждения о движениях с разными амплитудами и различными периодами колебаний. Никакой необходимости тут не существует, ибо для фактов нельзя найти должное разумное основание. Другое дело – «истины разума», у которых такие основания существуют в виде законов логики. Здесь суждения утверждают то, противоположность чего логически немыслима. Такое знание отличается логической необходимостью и всеобщностью, оно совместимо с разумом Бога. Возьмем утверждение: «Живая сила движущегося тела прямо пропорциональна его массе и квадрату скорости». Данная формула выражает сугубо необходимую связь.

Если англичанин Дж. Локк (XVII в.) уподоблял познающий разум «чистой доске», а Декарт верил во врожденные идеи, то Лейбниц избрал третий путь. Он исходил из того, что ничто не входит в сознание извне и наша душа не получает посланий через какое-то подобие дверей и окон. Все идейные формы изначально находятся в разуме, но они врожденны нам подобно наклонностям и предрасположениям. Потенциально душа знает «истины разума», однако эти естественные зародышевые формы требуют культурного развития, которое и предоставляется школьным образованием.

Монадология перспектива для современной и будущей науки. Лейбниц явил собой некий образец сочетания философии и науки. Его вклад в естествознание значителен: независимо от Ньютона он открыл исчисление бесконечно малых, заложил основы логического обоснования математики, первым дал формулу кинетической энергии. И все же по преимуществу Лейбниц был больше философ, чем ученый. Своей монадологией он первым дал основательную критику механицизма. Его идеи опередили время и оказались востребованными более поздней наукой. Концепция предустановленной гармонии пришлась к месту в биологических исследованиях. Идея несилового взаимодействия стала актуальной в квантовой физике. Образ множества возможных миров повлиял на современную космологию (гипотеза «ветвящихся миров»). Такое обилие перспектив мог выдвинуть только гений.


Задания.

  1. Какой смысл вкладывал Г. Галилей в термин «двойственная истина»?

  2. В чем Галилей видел единство и различие мысленного и реального экспериментов?

  3. Какое понимание содержалось у И. Ньютона в выражении «пространство есть чувствилище Бога»?

  4. Дайте истолкование ньютоновского принципа «гипотез я не измышляю»?

  5. Почему философия Лейбница оказалась созвучной современной науке?


Афоризмы и истории.
 Гораздо легче найти ошибку, чем истину (И. В. Гёте).

 Первый изобретенный Галилеем термометр представлял собой тонкую стеклянную трубку с делениями, которая внизу имела вид расширенной колбы. В нее заливалось крепкое виноградное вино, служившее «рабочей» жидкостью. Один из таких термометров ученый послал своему другу – ученому в Лондон для ознакомления и оценки. Получив изделие, англичанин не нашел сопроводительного письма и стал гадать о его назначении. Понюхав жидкость, он узнал в ней вино и решил, что Галилей угощает его итальянским напитком. Все было выпито и направлено письмо с недоумением по поводу малого объема «подарка». Ответ Галилея потряс англичанина, оказывается он испортил новый научный прибор. Утешением стали другой термометр и несколько бутылок итальянского вина.

 Исследовать, значит, идти след в след не за первыми, а за реальностью.

 Из английской истории сохранился рассказ. Однажды король Карл II Стюарт (1660-1685) спросил членов Лондонского королевского общества естествоиспытателей о том, как это происходит, что, когда в наполненную до краев чашу опускают живую рыбу, вода не расплескивается, тогда как если рыба мертва, вода перельется немедленно. Ученые удалились, обсудили вопрос, выразили свое недовольство тем, что они вынуждены заниматься вопросом, выходящим за рамки чистотой науки, и вернулись с дюжиной «теоретических» объяснений. Конечно, эта история скорее своего является легендой, ибо не характерна для данной академии, в уставе которой был записан пункт об обязательной опытной проверке любой теоретической догадки.

 Гипотеза напоминает рассказ о том, «как если бы».

 Ньютон очень не любил отвлекаться от своих занятий, особенно по бытовым мелочам. Чтобы выпускать и впускать свою кошку, не подходя к двери, он прорезал в ней специальную дыру. Когда у кошки появились котята, то он проделал в двери для каждого котенка по дополнительному меньшему отверстию.

 Жизнь новой идеи имеет три стадии: 1) высмеивание; 2) сильное противодействие; 3) принятие как должного (А. Шопенгауэр).

 Все основные открытия Ньютона (а их немало) были сделаны в течение 18 месяцев, во время вынужденных «чумных каникул», когда университет, где учился молодой Ньютон, был закрыт из-за эпидемии, а сам он переехал на время в деревню. Однако публикация этих работ до их окончательной проверки и уточнения задержалась на 20-40 лет.

 Современные ученые – это карлики на плечах гигантов, и потому они видят больше и дальше, чем предшественники (И. Ньютон).

 У Ньютона была высокая рассеянность. Однажды его посетил друг, и не застав хозяина дома, съел приготовленный обед и ушел. Вернувшись домой, Ньютон увидел пустую посуду и удивился: «Однако, как же философы рассеяны. – Оказывается я уже пообедал».

 На лекции датского астронома О. Ремера (1644-1710) один слушатель спросил: «Профессор, куда я попаду, если из этого зала просверлю дыру через весь диаметр нашей планеты?». Ремер: «Вы, молодой человек, в этом случае непременно попадете в психиатрическую больницу».

 Оптимален диалог трезвой эмпирии и смелой спекулятивной мысли.

 Английский посланник подарил Екатерине II огромный телескоп, которым она очень восхищалась. Придворные, желая угодить государыне, спешили наводить прибор на небо и уверяли, что довольно ясно различают горы на луне. «Я не только вижу горы, но даже лес», – сказал Львов. «Вы возбуждаете во мне любопытство», – произнесла Екатерина, поднимаясь с кресла. «Торопитесь, государыня, – продолжал Львов, – лес уже начали рубить, Вы не успеете подойти, а его и не станет».

 У М. В. Ломоносова в работах встречалось выражение «распущенный подонок». В то время это означало «растворенный осадок».

 Будучи уже известным ученым, М. В. Ломоносов очень часто испытывал денежные затруднения. Однажды придворный вельможа, заметив у Ломоносова дыру в кафтане, ехидно заметил: «Сударь! Это ученость выглядывает оттуда?». Ученый на это отпарировал: «Нисколько! Это глупость заглядывает туда!».

 Приступая к опытам с хлором, шведский химик К. Шееле (1742-1786) обратился к студентам: «Хлор – ядовитый газ. Как только я потеряю сознание, прошу вынести меня на свежий воздух. После этого вы расходитесь. Следующее занятие в четверг».

 В признании научной истины есть 3 стадии: 1) «это абсурд»; 2) «в этом что-то есть»; 3) «это общеизвестно» (Э. Резерфорд).

 Немецкого писателя Георга Лихтенберга (XVIII в.) попросили дать отзыв об одном произведении. Он написал рецензию из двух строк: «Я испытал огромную радость, закрыв книгу. Такого удовольствия во время чтения я не испытывал».

Литература.
1. Галилей, Г. Диалог о двух системах мира – Птолемеевой и Коперниковой //Мир физики. Книга 1 Механика / Хрестоматия. М., 1992.

2. Ньютон, И. Математические начала натуральной философии // Мир физики. Книга 1. Механика / Хрестоматия. М., 1992

3. Долгих, А. Ю. Научная революция XVI-XVII веков. Киров, 2006.

4. Койре, А. От замкнутого мира к бесконечной вселенной М., 2001.

5. Кирсанов, В. С. Научная революция XVII века. М., 1987.

6. Реале, Дж. и Антисери, Д. Западная философия от истоков до наших дней. Том 3. Новое время. Спб., 1996.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   28



Скачать файл (13628 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации