Logo GenDocs.ru

Поиск по сайту:  

Загрузка...

Реферат - Образ Петербурга в серебряном веке. Блокадный Ленинград - файл 1.doc


Реферат - Образ Петербурга в серебряном веке. Блокадный Ленинград
скачать (166.5 kb.)

Доступные файлы (1):

1.doc167kb.18.11.2011 01:02скачать

содержание

1.doc



МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

МУНИЦИПАЛЬНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ

ТВЕРСКАЯ ГИМНАЗИЯ № 10 г.ТВЕРИ
РЕФЕРАТ


На тему:
«Какой-то город, явный с первых строк,

Растёт и отдаётся в каждом слове.»

(образ Петербурга в «серебряном веке»; блокадный Ленинград)

Выполнил: Сергеева Татьяна

Учащаяся 111 класса

Научный руководитель:

Иллюминарская А.Е.

Учитель русского языка и

литературы

Тверь 2007

СОДЕРЖАНИЕ
ВВЕДЕНИЕ………………………………………………………….3
^ ГЛАВА 1. ОБРАЗ ПЕТЕРБУРГА В «СЕРЕБРЯНОМ ВЕКЕ»…………………………………………………………………….. 9

1.1 Александр Блок………………………………………………. 9

1.2 Анна Ахматова…………………………….………………….16

1.3 Николай Гумилёв…………………………………………… 22

1.4 Осип Мандельштам………………………………………… 25
^ ГЛАВА 2. БЛОКАДНЫЙ ЛЕНИНГРАД…………………… 29

2.1 Анна Ахматова………………………………………………. 29

2.2 Ольга Берггольц…………………………………………….. 35

2.3 Вера Инбер…………………………………………………... 37
ЗАКЛЮЧЕНИЕ………………………………………………….. 40

БИБЛИОГРАФИЯ……………….………..………………………42

ВВЕДЕНИЕ

...Улицы Петербурга - это музей под открытым небом. Музей истории, музей архитектуры, литературный музей. По этим улицам, набережным, площадям неслась творческая фантазия лучших русских писателей и поэтов. Нет города, который бы играл в истории и культуре страны такую роль, как Петербург - для России.

Петербург в нашей литературе существовал в двух традициях. Первая - Пушкинский город, "полночных стран краса и диво", гордый и прекрасный, город - судьба России, "окно в Европу", символ новой русской истории. Вторая - Гоголевский Петербург, Петербург Достоевского, "фантастический город", город страдания, город проклятый.

"Серебряный век" усвоил и воплотил обе эти традиции. Величественный "город славы и беды" в стихах Ахматовой, город "кабаков, переулков, извивов" Блока, город "несуровой зимы", пахнущей мандаринами и молотым кофе, и декабрьского дня, "где к зловещему дегтю подмешан желток", в стихах Мандельштама... Нет ничего мрачней и болезненнее, чем петербургская ночь в изображении Блока, ночь, окутанная туманом, который есть смрадное дыхание "расклубившегося над домами" змея с конной статуи Петра...

В русской литературе, да и в сознании общества в целом, Петербург с момента своего возникновения стал восприниматься не только как конкретный город, не только как новая столица, но и как символ новой России, символ её будущего.

Темой своего реферата я выбрала строки о Петербурге Бориса Пастернака из стихотворения «Анне Ахматовой». Меня привлекает «Северная Пальмира». Санкт-Петербург, один из самых красивейших городов мира, обладает богатейшим культурным наследием. Город справедливо называют культурной столицей России. Здесь творили многие выдающиеся зодчие, создавшие великолепные здания и ансамбли. Петербургские улицы и дома хранят память о замечательных писателях, композиторах и художниках. Созерцание этого города радует взор, успокаивает душу, пленяет ум… С первых десятилетий своего существования Петербург стал центром русской культуры, науки и искусства.

В своём реферате я решила посмотреть, как менялось изображение города в литературе, сравнивая эпоху «серебряного века» с военным временем Великой Отечественной войны (блокадой). Обращаясь к творчеству наиболее ярких представителей эпохи «серебряного века»: А.А.Ахматовой, Н.С.Гумилёву, О.Э.Мандельштаму и А.А.Блоку, а также к произведениям О.Берггольц, А.А.Ахматовой и В.Инбер, созданным в тяжелые годы Великой Отечественной Войны, можно увидеть, как время отражается в судьбе города, а сам город становится символом времени и навсегда связывается с определенной эпохой. Это дает возможность говорить о разном городе: Петербурге серебряного века, блокадном Ленинграде и т.д.

В своем реферате я выделяю две основные части, которые и связаны с этими именами северной столицы: Петербург в ореоле серебряного века и Ленинград в метелях блокады. Конечно, я обращаюсь только к нескольким именам, но это обращение объясняется связью поэтов и их творчества с городом на Неве. Но если А.Блок, Н.Гумилев, О.Мандельштам – это представители серебряного века, а О.Берггольц, В.Инбер – свидетели ужасов блокады, то А.Ахматова занимает особое место в этом списке – она пережила и серебряный век, и блокаду.

Чтобы понять, какую роль в начале ХХ века в творчестве новых поэтов петербургской школы акмеизма играл город, следует сказать несколько слов об этом литературном направлении.

Итак, в недрах XIX уже рождается следующее столетие, которое открывается так называемым Серебряным веком литературы и искусства и проходит под знаком переосмысления прежних ценностей. Возникнув по аналогии с понятием «золотой век», традиционно обозначавшим период русской литературы, это словосочетание поначалу использовалось для характеристики вершинных проявлений поэтической культуры начала XX века – творчества А.Блока, А.Ахматовой, О.Мандельштама и других блестящих мастеров слова. Однако постепенно термином «серебряный век» стали определять ту часть всей художественной культуры России конца XIX – начала XX века, которая была связана с символизмом, акмеизмом, «неокрестьянской» и частично футуристической литературой. Новым по сравнению с XIX веком было на рубеже веков прежде всего мироощущение человека. Крепло понимание исчерпанности предшествующей эпохи, стали появляться прямо противоположные оценки социально-экономических и общекультурных перспектив России. Общим знаменателем мировоззренческих споров, разгоревшихся в стране к концу XIX века, было определение новой эпохи как эпохи пограничной: безвозвратно уходили в прошлое прежние формы быта, труда, политической организации общества, решительно пересматривалась сама система духовных ценностей. Кризисность – ключевое слово эпохи, кочевавшее по страницам публицистических и литературно-критических статей.

Память – важнейший этический компонент в творчестве трёх самых значительных художников - акмеистов - А.Ахматовой, Н.Гумилёва и О.Мандельштама. В эпоху футуристического бунта против традиций акмеизм выступил за сохранение культурных ценностей, потому что мировая культура была для них тождественной общей памяти человечества. Новое литературное течение, сплотившее больших русских поэтов, просуществовало недолго. К началу первой мировой войны рамки единой поэтической школы оказались для них тесны, а индивидуальные творческие устремления выводили их за пределы акмеизма. Даже Н.Гумилёв – поэт романтизированной мужественности и сторонник филигранной отделки стиха – эволюционировал в сторону религиозно-мистического поиска (сборник стихов «Огненный столп»(1921)). Творчество А.Ахматовой с самого начала отличала органическая связь с традициями русской классики, а в дальнейшем её ориентация на психологизм и нравственные поиски ещё больше упрочилась. Поэзия О.Мандельштама, проникнутая «тоской по мировой культуре», была сосредоточена на философском осмыслении истории и выделялась повышенной ассоциативностью образного слова – качеством, столь ценимым символистами.

Все поэты «серебряного века» так или иначе, творчески или житейски, тяготели к двум основным культурным и административным центрам России – Петербургу и Москве. В каждом центре культивировались свои духовные и художественные традиции: в Петербурге преимущественно западнические, в Москве преимущественно славянофильские.

Поэзия «серебряного века» отразила в себе, в своих больших и малых магических зеркалах, сложный и неоднозначный процесс социально-политического, духовно-нравственного, эстетического и культурного развития России в период, отмеченный тремя революциями, мировой войной и особенно страшной для нас – войной внутренней, гражданской

Традиции серебряного века, глубина постижения мира души, причастность к происходящему – все это отразилось потом в годы Великой Отечественной войны через творчество А.Ахматовой, соединившей две эпохи, два мира, две жизни.

Обострённое чувство Родины, любви к тому, что осталось за чертой, отделяющей мирную жизнь от войны, нашло выражение в стихах А.Ахматовой, О.Берггольц и В.Инбер. В Ленинграде сердце тянется к особенно дорогому, памятному – к истокам героизма и мужества, проявленным в дни битвы с фашистами. Уже с самых первых дней войны, наряду со стихотворениями-призывами («Бей врага!» В.Инбер), появились лирически тонкие и проникновенные стихи-письма, стихи-обращения, стихи-размышления, раздумья, монологи, обращённые к вполне конкретному, а не абстрактному герою, в которых гражданское чувство и глубоко личные, интимные переживания выступали в редкостном органическом единстве («Письма на Каму» О.Берггольц).

Читатель, знающий лишь по книгам и фильмам о Ленинграде военных лет, способен почувствовать, что происходило нечто невозможное, невероятнее самых фантастических и самых мрачных сказок, и всё-таки достоверное. Февраль 1942г. был самым гибельным из всех тридцати месяцев блокады. Город без света, без транспорта, без тепла, без воды. Крохи хлеба, что ещё выдавались по карточкам, поддержать жизнь уже не могли – разве что чуть продлить умирание. Но всё это представить себе нужно не для того, чтобы ужаснуться. Страшный Петербург, город на костях, город-убийцу, город-кладбище изображали ещё в XIXв. Некрасов, Достоевский, Полонский, Крестовский и др.

«Февральский дневник» Ольги Берггольц, стихотворения о блокаде В.Инбер и А.Ахматовой объединяет идея «крещения блокадой», т.е. просветления человеческой души страданием, милосердием, мужеством крестного страдания и смерти. Эти поэты даже в военное время не забывали о Ленинграде, о его жителях.

Не случайно я беру для рассмотрения Петербург «серебряного века» и блокадный Ленинград, так как Петербург «серебряного века»- романтический город, город-тайна, а блокадный Ленинград – город-сила. В первом наиболее ярко отображается духовный мир людей, во втором – непобедимый дух русского народа.
^ ГЛАВА 1. ОБРАЗ ПЕТЕРБУРГА В «СЕРЕБРЯНОМ ВЕКЕ»

1.1 Александр Блок

О, город мой неуловимый…

А. Блок

Александру Блоку в величайшей мере было свойственно внесённое в русскую литературу главным образом Гоголем и Достоевским ощущение Петербурга как одушевлённого существа, живущего своей особой, единственной и неповторимой жизнью и непостижимым образом воздействующего на бытие и судьбу человека.

Город задумчивых белых ночей и чудовищных потопов, Город русской поэзии, русской революции, русского будущего…

Тема Петербурга в творчестве Блока – одна из самоважнейших. Она и неотделима от его главных, генеральных тем. Представления поэта о мире и человеке, об истории и современности выражены в стихах Блока о городе (а город у него – всегда Петербург) с не меньшей глубиной, ясностью и убедительностью, нежели в таких шедеврах его гражданственно-патриотической лирики, как «На поле Куликовом» или «Ямбы».

То новое, что внёс Блок в тему, это острейшее чувство Петербурга, как города не только призрачных видений, но и разлитой в воздухе тревоги. «Помнишь ли город тревожный?..» - вот первое слово о Петербурге, раздавшееся в юношеской лирике Блока.

Блоковский Петербург овеян духом исторической трагедии, которую переживала в то время вся Россия, стоявшая на пороге величайшего события века – Октябрьской революции. Всё ещё внешне блестящая, импозантная столица расшатанной империи Российской предстаёт в творчестве Блока «страшным миром» зла, угнетения, лжи со всеми резкими контрастами, противоречиями и конфликтами своего социального бытия. Это город, «где богатый зол и рад» и «унижен бедный». Но в то же время это и город неотвратимо надвигающейся революции, город «новых людей», уже поднимающихся «из тьмы погребов» на штурм «страшного мира».

Это двуединство двух противоборствующих начал – самая характеристическая черта реального, исторического Петербурга начала XX века. В ощущении катастрофичности и революционности исторического Петербурга сказались вся значительность, идейная глубина и содержательность воплощённого в стихах и поэмах Блока поэтического воспитания Города, ставшего колыбелью пролетарской революции.

За всем, что писал Блок, можно обнаружить действительно сущее, увиденное, проверенное, пережитое. Петербург поэта – это не только державное течение Невы, Медный всадник и Адмиралтейская игла, но и «пыль переулочных дорог», «колодцы дворов», «окна фабрик», «скука загородных дач». Постоянное тяготение Блока к окраинам столицы, к её обыденному существованию сильно сказалось на его восприятии Петербурга, наложило неизгладимый отпечаток на его городские стихи и определило совершенно особый характер петербургской темы в его творчестве сравнительно с тем, как, в подавляющем большинстве, решали эту тему другие русские поэты начала XX века.

Громадную роль в блоковском ощущении города сыграла погода. Переменчивая петербургская погода, мгновенно меняющая освещение пейзажа и душевное настроение человека. Блок был очень чуток к влиянию погоды. Даже когда он хотел передать состояние хаоса, непрочности, разлада – в жизни ли, в искусстве ли, он нередко прибегал к образу петербургской ненастной погоды.

При всём при этом Петербург меньше всего описан в произведениях Блока. В них обнаруживается на удивление мало известных, примелькавшихся в литературе вещественных и топографических примет, составляющих раз навсегда установившийся антураж петербургского пейзажа.

У Блока такие приметы можно сосчитать буквально по пальцам: одна из конных групп Клодта на Аничковом мосту, Медный всадник, латник на кровле Зимнего дворца, фиванские сфинксы на правом берегу Невы, Елагин мост, дважды упомянутая часовня на Крестовском острове, Петропавловский шпиль, «Невская башня», площадь Сената…

И вместе с тем Петербург неизменно присутствует почти во всём, что написал Блок. Самый воздух города служит материей, из которой сотканы его стихи, поэмы, драмы. Это – сложная симфония целого и деталей: «синяя города мгла», «тусклых улиц очерк сонный», переулки, в которых «пахнет морем», «безлюдность низких островов», треск ледохода, фабричные гудки, циклопические подъёмные краны в порту, городовые и бродяги у ночных костров, «май жестокий с белыми ночами», «ледяная рябь канала»…

Историческая справка.
Исторический Петербург в конце 90-ых – начале 900-ых годов.

По-прежнему сохранял Город облик военной столицы – с частой барабанной дробью, медных оркестров, тяжким шагом пехоты, слитным топотом конницы. Великолепны были парады гвардии на пустынном Марсовом поле. Невский проспект оставался, как и в гоголевские времена, «всеобщей коммуникацией» Петербурга. Блудницы в громадных шляпах танцующей походкой прохаживались возле диетического бара «Квисисана»…А там, где кончался этот сытый и нарядный, то могильно молчаливый, то, как улей, гудевший Санкт –Петербург, на все четыре стороны раскинулись в горбатом булыжнике, в пыли и серой мгле заставы – Нарвская, Московская, Невская, бесконечные проспекты Выборгской стороны, деревянная Охта, голый остров Голодай. Тысячные толпы рабочих и работниц заглатывали в свои ворота гигантские по тем временам заводы, фабрики, мануфактуры. А после рабочего дня зазывали на свой порог три с половиной тысячи питейно-трактирных заведений.

Скудно жил, до седьмого пота работал, топил горе в вине, погибал от чахотки трудовой люд.






На первых порах Петербург воспринимается как начало чуждое и враждебное, посягающее на высокую мечту поэта. Но пройдёт немного времени – и все переменится: оказывается, этот шумный и будто бы чуждый мир обладает громадной силой притягательности, и от него уже никуда не уйти.

Потом Блок скажет, что душа поэта не может оставаться «молчаливой, ушедшей в себя» - именно потому, что её тревожат «людские обители – города»: там, в магическом вихре и свете, возникают «страшные и прекрасные видения жизни».

Страшные и прекрасные…Эта антиномия определяет всю тональность городской лирики молодого Блока.

Война и революция ещё более сгустили и без того перенасыщенную «петербургскую атмосферу». Новую силу звучания обретали знаменитые слова Герцена: «В судьбе Петербурга есть что-то трагическое, мрачное и величественное».

За всем странным, фантасмагорическим, что сказано у Блока о Петербурге, всегда приоткрываются, однако, картины реального человеческого горя. Такова, например, «Повесть». Тут в унылую обстановку обыденщины (робкие, покорные люди, усталые, стёртые лица, скучные сплетни, «серые виденья мокрой скуки») внезапно врывается нечто чудовищное, бесчеловечное, вызывающее ужас и проклятия. Простоволосая женщина в грязно-красном платье лежит на окровавленной мостовой. Это несчастная блудница в минуту отчаяния, уронив ребёнка, выбросилась из окна. Лежит труп – и только «упорно-дерзкий взор» уже мёртвых глаз всё ещё ищет в высоком окне другую женщину – нарядную и довольную (соперницу? разлучницу?).

^ Но вверху сомнительно молчали стёкла окон.

Плотно-белый занавес пустел в сетях дождя…

«Упрямо двоящийся» облик города под «пеленой хаоса» - грубая житейская проза и вторгающиеся в неё фантасмагории – вот главный предмет тогдашних стихов Блока, которые он сам охарактеризовал как написанные «в формах крика, безумий и часто мучительных диссонансов».

«Как страшно! Как бездомно!» - таков лейтмотив этой городской поэзии.

«Гулкий город, полный дрожи», - вот образ, созданный Блоком. Город, овеянный атмосферой тревоги, беды и отчаяния. Петербург характеризуется устойчивыми эпитетами: чёрный, серый, тусклый, свинцовый, оловянный. Но это лишь одна сторона образа. Другая – это кровавый закат, заливающий всё окрест цветом безумия и мятежа. В багровых отсветах вечерней зари возникают самые фантастические видения, вселяющие непобедимый страх.

За разными ликами Города стоит выношенное Блоком представление о «страшной двойственности» Петербурга, рождавшее у поэта противоборствующие чувства любви и ненависти к тому, что уже навсегда стало своим, заветным. А поскольку заветным, постольку любовь всё же пересиливала ненависть – всегда и неизменно…

Как он любил твой шелест чёрный,

Над Невкой, на пустом мосту,

^ Лаская песней неповторной

Его кошмаров наготу…

Здесь выявлена и предугадана вся проблематика петербургской лирики Блока. Злоба на заветный Город закипала во имя любви к человеку и во имя ненависти к его неправильно устроенной жизни.

И до чего же характерно для Блока это обращение к спасительным окраинам, где только и дышится легко и свободно, к так полюбившемуся ему чахлому, плоскому и топкому Балтийскому взморью, откуда открывались широко развёрстному взору просторные и светлые дали…

^ Там поют среди серых камней,

В отголосках причудливых пен –

Переплески далёких морей,

Голоса корабельных сирен.

В основных и главных своих аспектах Петербург Блока – всё тот же: двуликий, таинственный и непостижимый, влекущий и обманывающий, с ослепительной и трудной жизнью, с непредугадываемой судьбой.

^ Ты смотришь в очи ясным зорям,

А город ставит огоньки,

И в переулках пахнет морем,

Поют фабричные гудки.

И в суете непобедимой

Душа туманам предана…

Вот красный плащ, летящий мимо,

Вот женский голос, как струна…
Кого ты в скользкой мгле заметил?

Чьи окна светят сквозь туман?

Здесь ресторан, как храмы, светел,

И храм открыт, как ресторан…
На безысходные обманы

Душа напрасно понеслась:

И взоры дев, и рестораны

Погаснут все – в урочный час.
Высокое, прекрасное, чудесное вырастает у Блока из низменного, вульгарного, убогого. Непостижимость Петербурга проступает из самого заземлённого и пошлого. В этом, может быть, и есть главная тайна очарования и власти блоковского Города.

Петербург зрелого Блока это Город не только саморазлагающегося старого мира, но и Город, в котором копился народный «правый гнев», назревал великий мятеж, готовилось будущее.

Потом Блок вспомнит:

^ Наши страстные печали

Над таинственной Невой,

Как мы чёрный день встречали

Белой ночью огневой.
Что за пламенные дали

Открывала нам река!

Но не эти дни мы звали,

А грядущие века…

Петербург, как и вся Россия, был для Блока в подспудном движении народных сил, которые только ждут часа, чтобы вырваться наружу и взорвать «страшный мир». Для поэта он был не только «самым страшным городом», но и «зовущим и молодящим кровь». Но широко распространившаяся в годы реакции «мода на Петербург» не встретила у Блока ни малейшего сочувствия. Он Петербургом мучился, другие – им любовались.
^ 1.2 Анна Ахматова

Вся жизнь моя связана с Ленинградом -
в Ленинграде я стала поэтом, Ленинград
стал для моих стихов их дыханием.
А. А. Ахматова.


Вместе со страной Ахматова прошла через все взлёты и трагедии, выпавшие на долю её родины и народа. И её судьба тесно переплелась с судьбой Петербурга – Петрограда – Ленинграда. Здесь прошла вся её жизнь.

^ О, есть ли что на свете мне знакомей,

Чем шпилей блеск и отблеск этих вод! –

писала она в стихотворении «Ленинград в марте 1941 года». Ахматова глубоко любила город на Неве. Ещё в 1915 году она написала такие строки:

^ Но ни на что не променяем пышный

Гранитный город славы и беды,

Широких рек сияющие льды,

Бессолнечные, мрачные сады

И голос Музы еле слышный.

"Мой город", - говорила она про Ленинград. В словах этих звучало нечто большее, чем гордость горожанки, жизнь которой накрепко связана с историей места обитания. Нет, не только то, что ее собственная биография словно бы писалась на улицах и проспектах. Ее родственные чувства были глубинными. Они таились в ее книгах и одновременно еще где-то дальше, в том, что еще предстояло сказать.

Внимание к подробностям, деталям пейзажа, приметам времени и места станет отличительнейшей особенностью стихов Анны Ахматовой. Их можно рекомендовать всем, кто хочет изучать Ленинград. Вспомним слова В. М. Жирмунского, в числе первых писавшего об Ахматовой. Он заметил: "Петербургский пейзаж... был ее поэтическим открытием".
В самом деле, откроем любую книгу Ахматовой и почти на каждой странице увидим, что все происходившее с лирической героиней совершалось "в чудесном городе Петровом". Петербург для нее - "город, горькой любовью любимый". Нева, Фонтанка, Невский, каналы и отдельные дома - среда обитания человеческого духа.

^ В последний раз мы встретились тогда

На набережной, где всегда встречались,

Была в Неве высокая вода,

И наводненья в городе боялись,

Она убеждена, что "под аркой на Галерной наши тени навсегда", радостно сообщала:

^ Вновь Исакий в облаченье

Из литого серебра.

Стынет в грозном нетерпенье

Конь Великого Петра, -

помнила "миг, когда над Летним садом месяц розовый воскрес", как "в каналах приневских дрожат огни", "крепкий запах морского каната", который обжигает "задрожавшие ноздри", белые колонны Сената, "колокольни лаврские вдали".
Днем ли, поздней ли ночью, бродя по городу, она восхищалась:

^ Как площади эти обширны,

Как гулки и круты мосты!

Сперва все это - нечто вроде акварелей, легких карандашных зарисовок, отдельных набросков. Но город незримо будет жить во всей ее поэзии, он станет одновременно как бы землею, на которой живут, и воздухом, которым дышат ее герои. Одно из главных чувств - это чувство любви к городу, где все необычно.

^ Оттого мы любим небо,

Тонкий воздух, свежий ветер

И чернеющие ветки

За оградою чугунной.

Оттого мы любим строгий,

Многоводный, темный город,

И разлуки наши любим,

И часы недолгих встреч.

Город в ее стихах - не просто среда обитания, он как бы непременный участник всего происходящего с людьми, наделен особым волшебством.

Любовь и нежность к суровому городу, восхищение его гордой и строгой красотой, ощущение «особенности» его судьбы звучат в стихах А.А. Ахматовой:

Как люблю, как любила глядеть я

На закованные берега,

На балконы, куда столетья

Не ступала ничья нога.

И воистину ты – столица

Для безумных и светлых нас;

Но когда над Невою длится

Тот особенный, чистый час

И проносится ветер майский

Мимо всех надводных колонн,

Ты – как грешник, видящий райский

Перед смертью сладчайший сон…

В творчестве А. Ахматовой, с её драматической судьбой, есть три ипостаси Петербурга - алтарь любви, подтачивающая его река забвения и уготованный всем и каждому ад, сосуществующие в противоречивом единстве. Каждая стремится утвердиться в человеческой душе как единственно истинное лицо Петербурга, но истина - в их нераздельности.

Ведь предельная полнота бытия достигается в безумном с точки зрения здравого смысла стремлении испить до дна чашу блаженной незабвенной любви, и ниспосланную судьбой чашу греха и возмездия, и чашу забвенья, приникнув к которой человек оказывается по ту сторону добра и зла. И никакой другой город не позволяет творческой личности с такой ясностью видеть себя «на пороге как бы двойного бытия». Воистину, Петербург - это и обреченный Вавилон, и «город райского ключаря».

Незабываемый образ столицы в творчестве Ахматовой ярко отражают два стихотворения, объединенные под заголовком «Стихи о Петербурге»:

1.

Вновь Исакий в облаченьи

Из литого серебра.

Стынет в грозном нетерпеньи

Конь Великого Петра.

Ветер душный и суровый

С черных труб сметает гарь…

Ах! своей столицей новой

Недоволен государь.

2.

Сердце бьется ровно, мерно,

Что мне долгие года!

Ведь под аркой на Галерной

Наши тени навсегда…

Оттого, что стали рядом

Мы в блаженный миг чудес,

В миг, когда над Летним садом

Месяц розовый воскрес,-

Мне не надо ожиданий

У постылого окна

И томительных свиданий.

Вся любовь утолена.

Ты свободен, я свободна,

Завтра лучше, чем вчера, -

Над Невою темноводной,

Под улыбкою холодной

Императора Петра.

Петербург дарит блаженство, утоляющее любовь, и надежно хранит память о ней. Арка на Галерной, воскресающий над Летним садом месяц, Исаакий, вновь облачающийся в зимнее серебро, освящают любовь и свидетельствуют о ней перед вечностью. Потому-то и оказывается возможным назвать стихи о любви в Петербурге стихами о самом Петербурге как о колыбели высокой любви и сокровищнице любовной памяти.

Петербург дарит блаженство, утоляющее любовь, и надежно хранит память о ней. Арка на Галерной, воскресающий над Летним садом месяц, Исаакий, вновь облачающийся в зимнее серебро, освящают любовь и свидетельствуют о ней перед вечностью. Поэтому-то и оказывается возможным назвать стихи о любви в Петербурге стихами о самом Петербурге как о колыбели высокой любви и сокровищнице любовной памяти. Мерный ритм стиха ("Сердце бьется ровно, мерно") утверждает спокойную гармонию между душевным состоянием героини и строем петербургских пространств.

Но символы блаженной памяти омывает темноводная Нева. Для поэтического мышления 10-х годов характерно отождествление Невы с Летой, позднее использованное Ахматовой в "Поэме без героя". Стало быть, жизнь человеческая в Петербурге мыслится на пороге между вечной памятью и полным забвеньем. Отсюда исключительно острое переживание "бега времени": "вновь", "нетерпенье", "сердце бьется", "долгие года", "навсегда", "навеки", "миг", "воскрес", "ожидания", "завтра", "вчера".

Но и это еще не весь Петербург. Зловеще чернеют трубы, душный и суровый ветер сметает с них гарь, и взор вновь и вновь обращается к апокалипсическому видению - к стынущему в грозном нетерпеньи Медному Всаднику, помнящему "тяжелозвонкое скаканье" по петербургским мостовым в кошмаре пушкинского героя.

В 1919 году Ахматова пишет стихотворение «Петроград», которое станет пророческим.

^ Иная близится пора,
Уж ветер смерти сердце студит,
Но нам священный град Петра
Невольным памятником будет.


Вольным, осмысленным, памятником станет сохранение Ахматовского Петербурга и зарисовка хотя бы в книгах, выставках и экспозициях его исчезающих ахматовских черт.
^ 1.3 Николай Гумилёв

Поэт взращён петербургской культурой. Он вырос в Царском Селе, организовал объединение «Цех поэтов», в послевоенном Петрограде читал лекции о поэзии, возглавлял поэтическую студию, а затем Союз поэтов.

Но поэзия его, кажется, странствует далеко от Петербурга, совсем в иных краях, куда его всегда влекло. Например, его знаменитые «Капитаны» (1909):

^ На полярных морях и на южных,

По изгибам зелёных зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны,

Открыватели новых земель,

Для кого не страшны ураганы,

Кто изведал мальстремы и мель…

Петербургские мотивы очень редко возникают в его поэзии, и почти всегда мимолётно, как это происходит, к примеру, в стихотворении «Ледоход» (1917):

^ Уж одевались острова

Весенней зеленью прозрачной,

Но нет, изменчива Нева,

Ей так легко стать снова мрачной.

Но невский ледоход тут же пробуждает иные видения, которые

^ Неведомых материков

Мучительные очертанья.

И тем не менее Петербург всегда в центре того необъятно широкого, яркого, странного мира, который создан поэзией Гумилёва. Примером тому может послужить стихотворение «Заблудившийся трамвай» (1920). На самом обыкновенном петербургском трамвае читатель проделает невероятное путешествие. Трамвай будет мчаться «бурей, темной, крылатой», прогремит по трём мостам – «через Неву, через Нил и Сену». Все континенты Земли пролетят за окнами. Ветер времени помчится навстречу: читатель встретит старика, что год назад умер в Бейруте, окажется вдруг на дворцовом приёме где-то в XVIII в., может быть, при дворе Елисаветы Петровны. И неотступно будет тревожить воспоминание о любимой, о невесте. Её звали Машенькой, она жила в Петербурге:

^ А в переулке забор дощатый,

Дом в три окна и серый газон…

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон.

Но трамвай остановить нельзя, как время, как жизнь, как смерть. И снова навстречу бешеный ветер, грохочет под колёсами мост, конный рыцарь пролетает за окном…

^ Верной твердынею православья

Врезан Исакий в вышине,

Там отслужу молебен о здравьи

Машеньки и панихиду по мне.

Читатель так и не узнает, жива ли Машенька, поёт ли она ещё, ткёт ли ковёр для жениха, почему «стонала в своей светлице». Вот жуткая строфа о зеленной лавке, где «вместо капусты и вместо брюквы //Мёртвые головы продают». Этот образ – словно бы воплощение обыденной, пошлой мерзости террора, душившего Петербург и всю страну:

^ В красной рубашке, с лицом, как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

Всё это было написано за год то того, как поэту приписали участие в контрреволюционном заговоре (выдуманном ретивыми чекистами) и расстреляли вместе с другими петербургскими интеллигентами.

«Заблудившийся трамвай» - стихи, от которых воистину «трудно дышать и больно жить».

Но это и прекрасные стихи; вместе с другими они дают нам горькую и счастливую возможность побыть с Гумилёвым сегодня, снова и снова слышать его голос, не похожий ни на какой иной, пусть самый звучный, и задуматься о его Музе, которая, кажется, кажется, ищет его и сегодня, вглядываясь в лица прохожих, - совсем так, как он изобразил это в стихотворении «Памяти Анненского» (1912), его учителя в Царскосельской гимназии и в поэзии:

Она глядит, она поёт и плачет

И снова плачет и поёт,

Не понимая, что всё это значит,

Но только чувствуя – не тот.
^ 1.4 Осип Мандельштам

«Я вернулся в мой город, знакомый до слез…»

О.Мандельштам

Детство и молодость Мандельштама связаны с Санкт-Петербургом и его историческими окрестностями: Павловском, где он провёл ранние годы детства, Царским Селом. Без бессмертной архитектуры этих городов невозможны были бы многие мотивы его лирики, классицизм его поэзии.

Выросший в Петербурге и очень его любивший, в последние годы жизни Мандельштам был вынужден скитаться по России, метался между Ленинградом и Москвой, нигде не находя ни работы, ни жилья. Невозможно без боли читать его знаменитое:

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухших желез.

Ты вернулся сюда, - так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей.

Петербург, я ещё не хочу умирать:

У тебя телефонов моих номера.

Петербург, у меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса…

(Декабрь 1930)

Особенным вниманием к культурам с ярко выраженными чертами отмечено творчество Осипа Мандельштама. В ряду близких ему тем – ампирный Петербург и пушкинский Петербург. Реконструкция образа далекой культуры не превращается у Мандельштама в самоцель, в его стихах намечается диалог культур, сегодняшней и какой-то другой, не похожей на сегодняшнюю, но глубоко с ней связанной.

^ Над желтизной правительственных зданий

Кружится долго мутная метель,

И правовед опять садится в сани,

Широким жестом запахнув шинель…

Тяжка обуза северного сноба –

Онегина старинная тоска;

На площади Сената – вал сугроба,

Дымок костра и холодок штыка –

так пушкинскую эпоху поэт «сопрягает» с современностью, и потому в его «Петербургских строфах» «чудак Евгений» - это одновременно и пушкинский герой и человек XX в., которому приходится «бензин вдыхать». В своих попытках воссоздать образ Петербурга прошлого Мандельштам не сбивается на стилизацию, он «пробивается к историческому пониманию своего предмета, тем самым и пушкинской и блоковской традиции русской литературы». (Гинзбург Лидия. О лирике. Л., 1974. С. 362)

Рим и Петербург возникают в «Камне» и «Tristia» в зеркальных отражениях.

^ Природа – тот же Рим, и отразилась в нем.

Мы видим образы его гражданской мощи…

В Петербурге мы сойдёмся снова,

Словно солнце мы похоронили в нём…

Но если Рим – вечный город, «Рим живёт среди веков», то Петербург – Петрополь с его императорскими регалиями – на краю гибели…

^ Прозрачная весна, блуждающий огонь,

Твой брат, Петрополь, умирает.

Рим и Петербург – города Святого Петра. Но Санкт-Петербург это ещё и город Петра Великого и одновременно – Священного Камня.

Петербургская тема – образы Петербурга, созданные Пушкиным, Гоголем, Достоевским, Блоком, Белым, Ахматовой – находит продолжение в «петербургских строфах» «Камня» и «Tristia» Мандельштама.

Пространство петербургского мифа поэта, города камня – это Империя в её концентрированном выражении. Образ России, выстроенной так же, как и Петербург – «на камне и крови».

Посвящённые Н. Гумилёву «Петербургские строфы» (1913) поражают и произвольностью отобранных деталей, и ощущением неотвратимости, словно бы вечности происходящего. Как всегда мутная метель сменяется солнцем и тишиной, неподвижна Россия, подобная броненосцу в доке; никогда не освободится от своей тоски Онегин, до скончания веков будет бродить по улицам его несчастный тезка из «Медного всадника», и не растает сугроб на Сенатской площади…Всё здесь вещно и зримо, как вспыхнувший под зимним солнцем иллюминатор зимующего парохода. Но в этом единстве случайности и вечности сокрыта русская история за сотню лет.

Все петербургские стихи Мандельштама производят впечатление единого цикла, сложившегося на протяжении двух десятилетий. Все они созданы по закону, открытому поэтом в замысле захаровского Адмиралтейства:

^ Сердито лепятся капризные Медузы,

Как плуги брошены, ржавеют якоря;

И вот разорваны трёх измерений узы

И открываются всемирные моря.

Адмиралтейство, 1913


^ ГЛАВА 2. БЛОКАДНЫЙ ЛЕНИНГРАД

2.1 Анна Ахматова

Я была тогда с моим народом
Там, где мой народ, к несчастью, был.

А Ахматова.

Первые месяцы блокады Ахматова оставалась в Ленинграде, дежурила на крышах, тушила "зажигалки", получала блокадную норму - 150 граммов хлеба, видела смерть и разрушение любимого Города ... и писала :"Час мужества пробил на наших часах, и мужество нас не покинет!" Н.Н.Заболоцкий вспоминает, что в дни блокады услышал в ленинградском бомбоубежище слова Анны Андреевны, произнесенные под грохот бомбежки:" Мне кажется, что это мне ломают ребра!" Ахматова навсегда сроднилась со своим городом. Из блокадного Ленинграда Ахматову вывезли в эвакуацию со второй стадией дистрофии...

А вы, мои друзья последнего призыва! Чтоб вас оплакивать, мне жизнь сохранена.

Над вашей памятью не стыть плакучей ивой, а крикнуть на весь мир все ваши имена.

Да что там имена!- захлопываю святцы; и на колени все! - багровый хлынул свет.

Рядами стройными проходят ленинградцы, живые с мертвыми. Для Бога мертвых нет.

"In memoriam"( в памяти - лат.) 1942
Город и раньше для Ахматовой часто становился одухотворенным собеседником («Солеёю молений моих // Был ты, строгий, спокойный, туманный…»), но теперь, в годину страшных бедствий, он становится главным героем её «Поэмы без героя» (может быть, потому так и названной). Из ташкентской эвакуации Ахматова так обращается к нему:


А не ставший моей могилой, ты, крамольный, опальный, милый,

Побледнел, помертвел, затих. Разлучение наше мнимо:

Я с тобою неразлучима, тень моя на стенах твоих,

Отраженье моё в каналах, звук шагов в Эрмитажных залах…

И мы теперь можем увидеть ахматовскую «тень на стенах» и «отраженье в каналах», услышать «звук шагов» её, как сама она слышала «еле слышный шелест шагов» Пушкина. Именно как наследство от Пушкина принимает Ахматова Город в своё сердце:

НАСЛЕДНИЦА

От Сарскосельских лип… (Пушкин)

Казалось мне, что песня спета средь этих опустелых зал.

О, кто бы мне тогда сказал, что я наследую всё это:

Фелицу, лебедя, мосты и все китайские затеи,

Дворца сквозные галереи и липы дивной красоты.

И даже собственную тень, всю искаженную от страха,

И покаянную рубаху, и замогильную сирень.

20 ноября 1959, Ленинград

Судьба Города становится судьбой поэта, голос поэта – голосом Города, «крамольного, опального». Сразу же после снятия блокады А.А.Ахматова возвращается в Ленинград ("О горе мне! Они тебя сожгли... О встреча, что разлуки тяжелее!..").

«Жизнь свою за други своя» кладут «внуки, братики, сыновья»; в колоннах ленинградцев «для Бога мёртвых нет», а самому Ленинграду поэтесса посвящает «Причитание»:

Ленинградскую беду

Руками не разведу…

Я земным поклоном

В поле зелёном

Помяну…

Ольга Берггольц вспоминала Ахматову "около старинных кованых ворот на фоне чугунной ограды Фонтанного дома... С лицом, замкнутым в суровости и гневности, с противогазом через плечо, она несла дежурство как рядовой боец противовоздушной обороны. Она шила мешки для песка, которыми обкладывали траншеи-убежища в саду того же Фонтанного дома, под кленом, воспетым ею в "Поэме без героя".

А потом Берггольц почти повторит это в стихах:

У Фонтанного дома, у Фонтанного дома

у подъездов, глухо запахнутых

у резных чугунных ворот

гражданка Анна Андреевна Ахматова,

поэт Анна Ахматова

на дежурство ночью встает.

На левом бедре ее

тяжелеет, обвиснув, противогаз,

а по правую руку, как всегда, налегке,

в покрывале одном,

приоткинутом

над сиянием глаз,

гостья милая – Муза

с легкой дудочкою в руке.
О, кого ты, кого, супостат, захотел превозмочь?

Или Анну Ахматову,

вставшую у Фонтанного дома,

от армии невдалеке?

Или стражу ее, ленинградскую эту

бессмертную белую ночь?

Или Музу ее со смертельным оружьем,

с легкой дудочкой в легкой руке?

Но для ленинградского писателя во время войны мало было взять в руки оружие и уйти на передний край или нести вахту на крышах и у подъездов своих домов. Все они хотели разговаривать с земляками на самые важные темы. А для этого широко использовали и газеты. Уже 19 июля 1941 года на третьей полосе "Ленинградской правды" как клятва звучат ее стихи:

^ Вражье знамя
Растает, как дым,
Правда за нами,
И мы победим!


27 сентября 1941 года в Ленинграде состоялся общегородской женский митинг, принявший обращение ко всем женщинам Ленинграда. К выступлению на нем готовилась Анна Андреевна.

Берггольц, работавшая тогда на радио, вспоминала:

"На линованном листе бумаги, вырванном из конторской книги, написанное под диктовку Анны Андреевны Ахматовой, а затем исправленное ее рукой выступление по радио - на город и на эфир - в тяжелейшие дни штурма Ленинграда и наступления на Москву".

Из-за болезни Ахматова не смогла прийти на митинг, но радио сделало ее участником этого незабываемого собрания. Как сообщается в отчете, опубликованном 28 сентября в "Ленинградской правде", "поэтесса Анна Ахматова в пламенной речи выражает уверенность, что общими силами ленинградцы отстоят город от смерти и позора".

Текст этой речи, как многие считали, не сохранился. И Берггольц, и Макогоненко в своих воспоминаниях об Ахматовой передали лишь содержание ее. Но в одном из фондов Ленинградского радиокомитета, относящемся к сентябрю 1941 года и хранящемся в Архиве литературы и искусства, найдена машинописная копия того, что тогда говорила у микрофона Ахматова.
"Вот уже больше месяца, как враг грозит нашему городу пленом, наносит ему тяжелые раны... Вся жизнь моя связана с Ленинградом... Я, как все вы сейчас, живу одной непоколебимой верой в то, что Ленинград никогда не будет фашистским".
О том, что Ахматова достойно вела себя в эти дни, теперь широко известно. Но мало кто знает, как трудно было лично ей в опустевшей квартире (когда начались первые бомбежки, Пунин, с которым Анна Андреевна была в то время уже в разводе, увел свою семью в бомбоубежище Эрмитажа).

Эвакуировалась она в конце сентября, сперва в Москву, затем в Ташкент, с маленьким черным чемоданом, перевязанным шнурком. В нем без труда уместилось ее имущество.

Эвакуацию нельзя сравнивать с бегством: страна сберегала свои самые высокие ценности. И Ахматова ответила на эту заботу новыми стихами. Она всегда работала, не зная устали. В Ташкенте, где на нее свалились бесконечные бытовые неурядицы, и надолго пришлось слечь в больницу (заболела брюшным тифом), она, можно сказать, не выпускала перо из рук.

В самом деле, перечитаем ее книги. В июле 1941 года была написана и потом перепечатана чуть ли не всеми армейскими и фронтовыми газетами ее знаменитая "Клятва":

И та, что сегодня прощается с милым, -
Пусть боль свою в силу она переплавит.
Мы детям клянемся, клянемся могилам,
Что нас покориться никто не заставит!


Еще более мощные крылья оказались у "Мужества", слетевшего в 1942 году со страниц "Правды", чтобы стать гимном и клятвой буквально миллионов людей:

^ Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова, -

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, и от плена спасем

Навеки!

Живя в Ташкенте, Ахматова как бы не замечала, что "сотни верст", "сотни миль", "сотни километров" отделяют ее от Ленинграда. Всей душой она оставалась с ленинградцами, хотела им помочь. Может быть, ранее она и не подозревала в себе такого умения разом говорить с тысячами, поднимать дух, заражать верой в победу. Недолго прожила она в осаде, но накопленных впечатлений оказалось достаточно для того, чтобы выбрать самые нужные слова.

Ахматова с напряженным вниманием вслушивалась в сводки с фронта, хотела как можно ярче представить себе, что происходит на поле боя, особо выделяя земляков:

^ И ленинградцы вновь идут сквозь дым рядами –

Живые с мертвыми: для славы мертвых нет.

В её «Поэме без героя» Ленинград занял своё достойное место. Пусть он "побледнел, помертвел, затих", зато он всегда с нею.

^ Разлучение наше мнимо:

Тень моя на стенах твоих,

Отраженье мое в каналах,

Звук шагов в Эрмитажных залах...

Но грозная поступь колонн наполняет поэму музыкой, до Ахматовой еще не звучавшей в нашей поэзии с такой силой.

^ 2.2. Ольга Берггольц

Жизнь и творчество Берггольц тесно связаны с городом на Неве. В одном из интервью, как бы подытоживая пройденный путь, она говорила: «Мне задавали не один раз вопрос: что же для меня значит Ленинград в жизни? Да, собственно, всё. Ленинград – это и есть моя жизнь…»

Одним из наиболее ярких произведений о блокадном Ленинграде, пожалуй, можно считать «Февральский дневник» Ольги Берггольц. Эта поэма оказалась гораздо сильнее фашистских снарядов, костлявой руки голода, безвозвратности потерь. Это был вечный огонь надежды, мужества, желания жить всем смертям назло. И есть высшая справедливость в том, что именно Ольга Берггольц нашла те проникновенные строки, которые переживут ее в веках. Эти шесть слов знает каждый уважающий себя человек.

«Никто не забыт, ничто не забыто»…

Нет слов, чтобы описать то, что Ольга Берггольц сделала для осажденного Ленинграда. Ее называли ласково и «Муза» и «Мадонна блокады», но самым дорогим подарком были для нее немудреная народная фраза: «Наша Оля»… Ах, как она умела находить сердечные слова, не мудрствуя лукаво – «Что может враг? Разрушить и убить. И только-то. А я могу любить...».

Ленинград Ольги Берггольц пробуждает совсем иные представления – о прекрасном городе-мученике, о его жителях, в массе своей оставшихся людьми, гражданами в условиях, когда это казалось абсолютно невозможным. Её стихи – о величии человеческого духа, о счастье, которое было немыслимым и от того ещё более реальным («Февральский дневник», 1942):

^ В грязи, во мраке, в голоде, в печали,

где смерть, как тень, тащилась по пятам,

такими мы счастливыми бывали,

такой свободой бурною дышали,

что внуки позавидовали б нам.

Пусть не покажутся необдуманными слова о свободе в осаждённом, умирающем городе. Они имеют смысл, раскрывающийся не сразу. Предвоенный Ленинград ещё более свирепо и подло, чем всю Россию, «хозяева жизни» пытались превратить в рабский город: после расправы с Кировым в городе усилились репрессии. Ольга Берггольц не понаслышке знала об этом: в 1937 г. она прошла через доносы и допросы, была брошена в тюрьму, в застенке погиб её муж – поэт Борис Корнилов.

«Полководцы», умевшие искупать свою бездарность только солдатскими жизнями, через три месяца после начала войны обрекли Ленинград на удушение. Но именно в это время люди, замученные страхом за себя и своих близких, вздохнули свободней, так как по-новому ощутили своё единение с родиной, ибо судьба солдата, судьба гражданина блокадного города была счастьем по сравнению с судьбой подследственного и «зэка». Вот как писала об этом Ольга Берггольц в июне 1941 г. («Мы предчувствовали полыханье…»), обращаясь к Родине:

Я и в этот день не позабыла

горьких лет гонения и зла,

это не со мной – с Тобою было,

это Ты мужалась и ждала.

Он настал, наш час, и что он значит –

только нам с Тобою знать дано.

Я люблю Тебя – я не могу иначе.

Я и Ты – по-прежнему – одно.

^ 3.2. Вера Инбер

Вера Инбер – писательница, прожившая в Ленинграде всю блокаду. Она вела дневник день за днем в это ужасное время. Материалы дневника отразили все события блокадного города.

По данным Веры Инбер в Ленинграде за время блокады погибло более 700 000 человек. В этом городе, абсолютно обреченном с точки зрения даже физиологических возможностей человека, существовали правила выживания: выжили те, кто помогал из последних сил, заботился, обогревал, кормил близких, кто тратил драгоценные калории на физические усилия борьбы.

Люди быстро привыкли к войне. И даже дети стали понимать, что такое снаряд и тревога. Вера Инбер однажды увидела, как маленькая девочка сидела перед снарядом, только что упавшим на землю, плакала и засыпала снаряд песком.

В Ленинграде царил жуткий голод. Основной поток продовольствия поступал с “Дороги Жизни”. Прибавка к продовольствию в те дни означала большой праздник.

“Все сияют. Отовсюду доносится одно только слово “Прибавили!” Рабочие получают теперь вместо 250 – 300 граммов. Служащие – 250.

К голоду прибавлялся еще и лютый мороз. Так, например, 24-25 января 1942 года было около – 40 градусов. “И нельзя слушать без волнения, как этот голодный, темный, замерзший город радуется морозам, от которого гибнут немцы на нашем фронте. “Так им и надо!” – повторяют люди посиневшими губами, стоя в подворотне во время обстрелов”.

Человеку трудно привыкнуть к бомбежкам и к жизни в постоянном страхе, но оказывается, что также трудно отвыкнуть от постоянно нависающей угрозы. Вера Инбер несколько раз уезжала в Москву по делам. Ее удивляли люди, спокойно разгуливавшие по улицам, то, что она не слышала голос сирены и могла спокойно находиться вблизи окна и не опасаться за свою жизнь. Во время пребывания Веры Инбер в Москве, ее начинала мучить ностальгия, и ей хотелось поскорее вернуться к городу, ставшему для нее родным за проведенные в нем блокадные дни, к его людям. Жители Ленинграда за время блокады стали чувствовать между собой некую связь и стали друг другу, как братья и сестры.

Ленинград навсегда остался в сердцах людей, проживших в нем самые тяжелые годы его существования, как место их объединения и образования некой большой семьи.

“Прощай Ленинград! Ничто в мире не изгладит тебя из памяти тех, кто прожил здесь все это время”.

Суровые дни блокады нашли своё отражение в стихотворениях «Трамвай идёт на фронт», «Заботливая женская рука», «Бессмертие», «Душа Ленинграда» и другие, а также в ленинградском дневнике «Почти три года» (1946). Инбер выступала по радио, публиковала стихи и статьи в периодической печати, выступала в воинских частях и на заводах. Проникнутая пафосом борьбы с фашизмом поэма о блокаде «Пулковский меридиан» (1941–1943) была удостоена Государственной премии. Ленинградской теме посвящены и написанные в годы войны книги «Душа Ленинграда», «О ленинградских детях», «О Ленинграде».

^ И ежели отныне захотят,

Найдя слова с понятиями вровень,

Сказать о пролитой бесценной крови,

О мужестве, проверенном стократ,

О доблести, то скажут – Ленинград, -

И всё сольётся в этом слове.

«Бессмертие», декабрь 1941 г.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Петербург… Можно говорить и говорить об этом городе бесконечно. Город, «пышно, горделиво» вознесшийся над Невой «из тьмы лесов, из топи блат» - творение прославленных зодчих, скульпторов и оставшихся безымянными мастеров-строителей. В этой северной столице, кажется, сохранился дух прошлой эпохи, который так и влечёт к себе. Медный всадник, многочисленные каналы, мосты, белые ночи – всё это неизменные символы Петербурга.

Мне было очень интересно работать над этой темой, так как Санкт-Петербург – мой самый любимый город. Я не перестаю удивляться его загадочности, таинственности, величественности, богатству, красоте, романтичности. Это город, в котором душа «отдыхает», настраивается на творческий лад. Понимаешь, почему именно здесь, в Санкт-Петербурге, написано большинство выдающихся произведений русской литературы. Проходя по улицам города, невольно в памяти возникают строки из поэмы Александра Сергеевича Пушкина «Медный всадник»:

^ Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой её гранит…

Я с большим интересом изучала творчество поэтов «серебряного века», пронаблюдала, как показан Петербург в стихотворения того или иного поэта. Попыталась сравнить Петербург «серебряного века» и блокадный Ленинград.

Пожалуй, даже те литераторы, которые не всегда жили в Петербурге, любили его «любовью писателя» и их вдохновлённое слово навсегда осталось звучать в городе на Неве.
БИБЛИОГРАФИЯ
1. http://www.likt590.ru/project/podvig/3_41_1.htm.

2. http://www.cit.granit.ru/schools/0059/Ahmatova.html.

3. http://www.krugosvet.ru/articles/72/1007293/1007293a1.htm.

4.В.В.Агеносова «Русская литература XX века» 11 класс, часть 1. ДРОФА, 2001 г.

5.Анна Ахматова «Узнают голос мой…». Стихотворения. Поэмы. Проза. Образ поэта. «Педагогика», 1989 г.

6. Г.Г.Бунатян «…Одним дыханьем с Ленинградом…». ЛЕНИЗДАТ, 1989 г.

7. М.Г.Качурин, Д.Н.Мурин «Петербург в русской литературе». Интерпракс, 1994 г.

8. Вл.Орлов «Поэт и город». ЛЕНИЗДАТ, 1980 г.

9.М.В.Отрадин «Петербург в русской поэзии XVIII – начало XX века». Издательство Ленинградского университета, 1988 г.

10. Е.П.Пронина «Произведения о великой Отечественной войне». Просвещение, 1985 г.

11 М.Ф.Пьяных «Серебряный век», Петербургская поэзия конца XIX – начала XX в. ЛЕНИЗДАТ, 1991 г.

12. Дмитрий Хренков «Анна Ахматова в Петербурге - Петрограде – Ленинграде»;


Скачать файл (166.5 kb.)

Поиск по сайту:  

© gendocs.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации